После урока Праду остается чуть ли не на полчаса, чтобы поговорить со студентами. Мое представление о французском преподавателе, строгом педанте, начисто разбито.
Еще в поезде Жаннет сказала:
— Не удивляйся, с отцом я не разговариваю уже четыре года (ей недавно исполнилось двадцать).
Я его терпеть не могу. О матери и говорить не стоит. Я ее стыжусь. Это скучная и неинтересная женщина.

Анатолий Стреляный

Прекрасная на этот раз была в Старой Рябине осень. Поздний сентябрь, а впервые за несколько последних лет сухо, тепло, и летают, потрескивая слюдяными крыльями, стрекозы.
Скирды в полях еще не потемнели, не уселись, еще пасут в лугу скотину, и вокруг стада можно видеть издали трех странно вихляющихся, что-то отрывисто кричащих мужчин — это пастухи на велосипедах. Еще мелькают тут и там стрижи, и, кажется, не остыло гнездо только что улетевшей на юг ласточки. Оно прилепилось к поперечине в сарае, прямо над стойлом коровы.

А кто книги покупает и на курорт ездит? А у кого уже все есть? Ведь хозяйство не резиновое. Если все время накачивать, лопнет. Мать спокойно выслушала наши веселые (но и серьезные, для Нины и Виктора куда серьезнее!) вопросы и ни одного, довольная своим учительным положением, не оставила без ответа. Книжек, конечно, хватает и в библиотеке, но покупать — покупайте. Случай чего, их продать можно. На курорты ездить тоже надо, это не жадность.

 С. Соловейчик

Первая реакция была дружной: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Подделка. Шарлатанство. Специально отобранные ученики. Липа.
Если бы еще где-нибудь… за рубежами… А то у нас? В Донецке? Никому не известный учитель?
Нет пророков в своем отечестве; но шаталовский класс между тем прошел весь курс школьной математики и физики за два года и к концу девятого года обучения легко щелкал трудные для десятиклассников задачки, а теорию все знали назубок.

Следующий урок, как и все уроки Шаталова, начинается так: входит учитель в класс, спокойно говорит:
— Здравствуйте! Садитесь! Приступайте!
И — тишина в классе. Учитель свободен. У него 15—20 минут отдыха.
Класс же старательно пишет-рисует конспект вчерашнего урока. На память, только на память! Поначалу, пока ребята еще не привыкли, иные из них, естественно, пытаются списать, подглядеть в тетради. Тут учителю приходится быть начеку. Но буквально через несколько недель, а то и через несколько уроков списывать перестают.

Мода семидесятых годов сделала крутой разворот и двинулась вспять по пути «ретро» прямо к тридцатым и даже далее — к двадцатым годам нашего века…
Стоило уставшему от борьбы общественному мнению махнуть рукой на легкомысленные мини-юбки, как прелестные победительницы сами, добровольно стали увеличивать длину своей одежды. Женское платье становится все длиннее и длиннее, и если так пойдет дальше, то скоро мы увидим, как юные пажи понесут за нашими дамами пышные шлейфы…

Евгений Борисов

Их было трое. Как-то собрались у одного, у Павла Ивановича, отметить День Победы. Прикололи, как водится, ордена и медали на пиджаки, жен своих тоже пригласили, и все было хорошо за праздничным столом. Как и полагается в праздники, выпили. Песни запели. Военные, из тех времен. Про темную ночь, про синенький скромный платочек…
Правда, тут больше жены старались, а они все помалкивали. Слушали да вылезали часто из-за стола на кухню покурить. Но и там между затяжками тоже молчали. Не оттого, конечно, что не о чем было говорить или вспомнить было нечего — еще сколько было-то! — но тут такое дело…

Теперь он уже не стоял на месте; прихрамывая, он топтался перед костром, и костыль его, зажатый в руке, то и дело угрожающе взлетал над огнем, над головами смутившихся парней. Волнуясь и сбиваясь на крик, он продолжал что-то говорить им, а они, пораженные и растерянные, молчали. Наконец бородач не выдержал.
— Будет, остынь, батя,— перебил он. Обратился к очкарику.— Я что-то не соображу, с чего это он подхватился…
— Как же, где уж вам! — Павла Ивановича забрало окончательно.— Вам бы чего другого сообразить — на троих или как там у вас, — а это где уж. Явились, понимаешь, на готовенькое, распалили костер…

Беседа с секретарем ЦК ВЛКСМ В. Ярошовцом

В этом году начинаются основные работы по дальнейшему подъему сельскохозяйственной экономики громадного края нашей страны — Нечерноземной зоны РСФСР. 29 областей и автономных республик, 58 миллионов человек — таковы масштабы Нечерноземья. Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев назвал этот край в центре России «районам колоссальных потенциальных возможностей».

Мы вышли из автобуса на развилке дорог. Автобус покатил дальше, и мы остались вдвоем с Овчинниковым на пустынном шоссе.
День начинался солнечный, яркий, снег слепил глаза.
— Нам направо. Идемте,— сказал Овчинников.
Он двинулся по тропинке, протоптанной в снегу, на обочине дороги, и я пошел за ним.

Опять я остался один. Опять я слышал торопливый, объясняющий шепот в передней, слышал,
как раздевался Овчинников, как прошел он по коридору, как мыл под краном руки… И чем дольше не появлялся он в комнате, тем напряжённее я себя чувствовал. Не знаю, может быть, на меня подействовало то выражение угрюмой, болезненной отчужденности, которое я увидел на послевоенной фотографии, или брошенная Верой фраза: «Он не любит воспоминаний»,— только мне показалось, что с его приходом что-то изменилось в атмосфере этого дома, словно вдруг потянуло холодом.

Всю дорогу, пока я, получив разрешение у замполита полка, добирался до дома, где жила Евдокия Петровна Овчинникова, я старался представить себе эту женщину, старался представить, как она меня встретит. Что несу я в этот дом? Нужно ли ворошить старое и, возможно, уже утихшее горе? Может быть, я причиню только боль своим появлением? А может быть, эта женщина так же, как моя бабушка, все пытается отыскать след своего сына? И каждая весть о нем, каждое воспоминание дорого?

Как резко вдруг изменилась моя жизнь! Уже третьи сутки я не снимаю шинели. Мы спим прямо в снегу, на еловом лапнике. Ставить палатки запрещено, и мы сооружаем себе что-то вроде снежного чума. Днем маскируем бронетранспортеры, копаем укрытия, траншеи, ходы сообщения. Наша часть стоит в лесу, ожидая сигнала о наступлении.

Что знал я об отце? Пожалуй, ни бабушка, ни мама никогда не рассказывали мне о нем специально, никогда не говорили: «Твой отец поступил бы так-то» или: «Твой отец этого не сделал бы…» Они вспоминали о нем, как вспоминают только о самом близком человеке, каждая черточка которого хорошо известна, знакома — достаточно лишь одной фразы, намека, маленького эпизода, а порой и слова, чтобы человек снова ожил в памяти.

Борис Никольский

повесть
С приветом к вам ученики 5 «Б» класса. Если кто из вас еще проживает по тому адресу, какой мы написали на конверте, отзовитесь! Адрес этот мы нашли в записке, которая была спрятана в винтовочной гильзе. А гильзу отыскал наш ученик Бондаренко Саша. Записку ту писал ваш сын и муж Севастьянов Андрей Григорьевич. Напишите, выслать ли вам записку? Как ответите, сразу вышлем. Живем мы в Белорусской ССР, в деревне Заречье. На этом писать заканчиваем.