Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Журнал "Юность"

Сначала поверить

И. Гуммер

Скиданов не пришел. В чем дело, не пойму,— нервничал Нечеткий.— Я же сам говорил с ним, просил не задерживаться...
И тут же, по-моему, на всякий случай секретарь партийной организации большого конвейера Тракторного завода ищет оправдание парню:
— Задергали мы их... Живет в нас, к сожалению, эта привычка, даже не привычка, а инерция, что ли.
Появится хорошая бригада, и мы уже никого больше не замечаем, только о ней и говорим. В газету — ее, на радио — про нее, очередной актив — опять она... Вот так и с этими тремя — с Дроздовым, Панкратовым, Скидановым. Отличные ребята, выполняют одну из самых трудных операций на сборке трактора — установку поддерживающего ролика. По плану на этом деле — четыре человека, а они работают втроем. Молодцы, что и говорить. Но ведь есть же и другие... За это мне Скиданов на днях выдал.
Ворвался и потребовал забыть его фамилию. Что вы, говорит, делаете? Перед ребятами, говорит, стыдно, пальцем показывают, смеются, да и работать некогда: только успевай выступать, заседать, интервью давать... Может, потому и не пришел, что задергали,— неуверенно добавляет Чечеткин.
...Не успел я прийти на завод, как со всех сторон: Скиданов, Дроздов, Панкратов. Точнее: Дроздов,
Скиданов, Панкратов — старшим у них считается Дроздов, что-то вроде бригадира.
Прежде чем говорить с ребятами, решил исподволь, не спеша посмотреть их работу. И вот уже не
делю хожу на большой конвейер.
Нелегкая, скажу я вам, эта операция — установка поддерживающего ролика. Старший мастер Виктор Хорунженко — кстати, такой же молодой, как почти все слесари-сборщики,— просвещает меня. Вес ролика где-то в пределах тридцати шести килограммов; на каждый трактор надо установить четыре ролика; вся работа, к сожалению, рассчитана на физическую, мускульную силу, никакой механизации здесь не придумаешь — пробовали, ничего не получается, очень неудобны в установке эти ролики. Вот теперь смотрите, считайте, прикидывайте...
Я умножаю вес каждого ролика на четыре, потом на количество тракторов, собираемых за смену, и
получаю такую цифру, что дух захватывает. Да, тут наломаешься так, что ни рук, ни ног, ни спины чувствовать не будешь. Да еще трое за четверых. И совсем уж не богатыри с виду. Работают же легко, красиво, четко. Ролики подтаскивают, словно детские игрушки. Тут же устанавливают и закрепляют. Движения продуманные, отработанные. Будто десятки лет на этой операции. А на деле — лишь чуть больше года, как пришли на завод.
Пока что я ничего об этих ребятах не знаю, кроме того, что вычитал. Говорить решил сегодня после
смены. И не со всеми тремя сразу — боюсь, что так не получится душевного разговора,— а с одним, со Скидановым. Может быть, потому, что он сначала больше приглянулся. А возможно, и потому, что о нем говорят как о яростном спорщике. А Скиданов не пришел.
— Ничем их не удивишь,— говорит Чечеткин о молодежи с завода.— Придет лектор, с трудом сидят. Мы, говорят, по телевидению профессоров слушаем, а тут какой-то обычный лектор. Ну, где наберешь на каждую лекцию профессоров? И надо ж иметь уважение к человеку. Ну, не понравился, скучный, все одно выслушай, а потом скажи свои претензии мне.
— А вот старых, кадровых рабочих уважают, да еще как! Недавно провожали мы на пенсию Анатолия Ивановича Болдина — всю жизнь проработал на конвейере, из тех семи тысяч комсомольцев, которые еще строили завод. Так вы бы посмотрели, сколько было подарков! От души, без всяких намеков и указаний. И слова нашли хорошие, трогательные. Уважают труд, ничего не скажешь. И сами работать умеют. Взяли обязательство дать в этом году 800 тракторов сверх плана. Ничего, а? И дадут. Еще как! Что вы хотите? Внуки рабочих, дети рабочих,
выросли в труде. Эх, если бы во всем так...
Нечеткий знай спорит сам с собой. Наверное, давно это у него накипело:
— Конечно, раньше проще было, даже в не столь давние пятидесятые, когда я возглавлял комсомол в цехе. На собрание — так на собрание; на уборку цеха — все до одного. А сейчас попробуй уговори их убраться в цехе. Ты ему про уборку, а он тебе в ответ о разделении труда, о том, что каждый должен честно выполнять свои прямые обязанности и что для наведения чистоты есть специальные люди.
Ну, думаешь, все, не пойдет. Но нет, поговоришь по душам, спокойно, без крика, и, смотришь,— приходит. Недавно такую чистоту навели в цехе, сами не нарадуются. А поначалу ни в какую — не наше это дело, и все!..
Любопытно, а с кем бы Чечеткин хотел работать, будь у него возможность выбора,— с нынешней молодежью или с той, что была в пятидесятые? Он смотрит на меня как на чудака и не раздумывая
отвечает:
— Конечно, с нынешними! Труднее? Да. Но ведь и интереснее! Умные, развитые, образованные. Лет десять назад во всем цехе было человек одиннадцать со средним образованием, так не знали, куда их пристроить, как лучше с ними обойтись. А сейчас у каждого второго десятилетка или техникум, и все одно — учатся. Да вот хотя бы те же трое. Леня Дроздов окончил школу рабочей молодежи, техникум, готовится в институт. Володя Панкратов в техникуме. Виктор Скиданов пришел к нам после средней школы, сейчас тоже учится...
В голосе Чечеткина почему-то вдруг звучит неуверенность. Да и не уточняет секретарь партийной
организации, где учится Скиданов. Между тем я сам читал в одной из газет слова Скиданова: «Думаю поступить в политехнический институт». Какая-то тут неясность. Да и сам Василий Иванович добавляет:
— А ему и учиться не надо, этому Скиданову, столько читал, столько знает, что не переговоришь
его...
Я приехал назавтра на Тракторный, дождался, пока конвейер остановился на несколько минут, подо
шел к Скиданову и попросил его все же найти время и встретиться вечером со мной.
И вот, меряя шагами широкие улицы, с первых же слов мы находим общую точку соприкосновения: любовь к своему родному городу. Оба — коренные волгоградцы, крепко привязаны к Волге с самого детства. Не беда, что детство у нас прошло в разное время и с интервалом в четверть века: Волга ведь та же, и никакие плотины, гидростанции, камера на подводных крыльях при всем своем размахе не в состоянии нарушить чувство глубокого покоя,
полного слияния с природой, когда сидишь на утренней зорьке с удочкой в руках, чуть в стороне бесцветным пламенем горит костер, а у ног твоих бесшумно несет свои воды река...
— Да ты, брат, поэт, — невольно вырвалось у меня.
— При чем тут поэт!.. Просто припомнилось... И тут же замкнулся, стал суровее, что ли, ушел
в себя, и слова не вытянешь. Надо ж мне было со своим замечанием! Да ничего, разговорится... Кстати, учится он или нет?
— Ну, началось,— с притворным ужасом схватился за голову Скиданов.— Остается только спросить — молилась ли ты на ночь, Дездемона? Слушайте, почему вы все такие одинаковые? Вы, вы, которые постарше?
— Проблема отцов и детей?
— Да какая там проблема! Что, например, мне делить со своими стариками? Ну, бывает, поспорим,
поругаемся... Но — проблема? Откуда ей взяться? Я вам другое скажу: если и есть что-то вроде проблемы, то виноваты в этом вы, старшие. Ну, что вы нас все время опекаете, изучаете, как подопытных кроликов, и непременно хотите загнать в прокрустово ложе: работай, учись, коллективно ходи в кино, и тогда ты человек... Недавно приехал один деятель, полез с вопросами, а потом вдруг обиделся...
Помню эту историю. Я тогда был в цехе. И обратил внимание на явно постороннего по внешнему
виду человека, который подошел к Скиданову и начал его расспрашивать. Скиданов коротко, с нетерпением посматривая на конвейер, отвечал. Норма — столько-то узлов, делаем больше. Процент? Сто двадцать, бывает сто тридцать. Учимся, учимся, непременно, а как же иначе... После работы? Вместе, все время вместе.
— Ну, а где вы последний раз были?
— В пивной,— вдруг ответил Скиданов.
— Я серьезно, — обиделся спрашивающий.— Ну, кино, театр...
— И я серьезно,— ответил Скиданов.— Скажите, пожалуйста, а вы ходите со своими сослуживцами в кино или театр?
— Тут совсем другое дело, я уже в годах, у меня семья...
— И я в годах,— сокрушенно проговорил Скиданов.— Двадцать два! А у Дроздова семья. Остается
один Панкратов. А он, как нарочно, кино не любит. Как теперь быть? Такая бригада пропадает!
Поняв, что Скиданов над ним просто смеется, посетитель ушел.
...Парень искоса смотрит на меня:
— Удивительное дело, несколько месяцев назад никого моя учеба особенно не интересовала. А теперь каждый непременно с этим вопросом. Ну, а если я не учусь, тогда что? Неполноценный передовой рабочий, не подхожу под общепринятую схему — так, что ли?
А он, оказывается, колюч, этот высокий парень, по-спортивному стройный, с огрубевшими руками,
чуть оттопыренными ушами и совсем мальчишеским лицом, на котором выделяются толстые, надутые губы.
— Нет, не учусь.
— А как же газета?
— Что газета? Как я понимаю, — тоже продукция. И должна быть высококачественной. Во мне, что ли, в конце концов дело? Нужен пример для других. Ну и пусть я буду чуть лучше, чем на самом деле.
— А вообще-то приятно, когда про тебя пишут в газетах?
— Конечно. Все мы человеки, все смертные. Опять же девушки на тебя смотрят с обожанием.
Шутит он, что ли? Или всерьез?
— Так чего ж ты скандалил у Чечеткина и требовал, чтобы писали о других?
— Вы и об этом знаете? — смотрит на меня Скиданов.— Не так было, опять же Чечеткин хочет меня выставить в лучшем свете. Не за этим я приходил к нему. Пришел ругаться, что простаиваем, что детали не вовремя дают. Или привезут, наконец, и сгрузят их за тридцать — сорок метров. И бежишь за конвейером с роликом в руках, догоняешь трактор. А мастер стоит и смотрит, как я выкладываюсь, вместо того, чтобы придержать конвейер и дать возможность войти в ритм. А тут еще трое за четверых, почин, все на тебя смотрят, от тебя ждут... Ругался я в цехе — не помогает. Пошел к секретарю партийной организации. Говорю ему: если так будет продолжаться, уйду из цеха или даже с завода. А он мне: зачем же ты хочешь нас осрамить, ведь ты человек известный: про тебя в газетах пишут. Вот тогда я ему и выдал. А что, думаете, неправ? Столько ребят хороших в цехе, девчата какие! А тут знай про одних и тех же, будто в сторону боятся шагнуть...
Если бы мне предстояло нарисовать портрет, так сказать, стопроцентного рабочего, я бы, несомненно, остановился на коммунисте Дроздове, наконец, на Панкратове. И дело не в работе, тут их не различишь. И не в возрасте — разница между ними всего год-два. И не в опыте — он у них одинаков, хотя познакомились они отнюдь не в отделе кадров, как о том теперь говорит молва. Скиданов и Панкратов знают друг друга с детства, росли в одном дворе, учились в одной школе, вместе гоняли в футбол, а Дроздов пришел на конвейер месяцем позже, когда оба уже работали.
Нет, я бы остановился на Дроздове потому, что он, по словам Скиданова, знает, чего хочет в дальнейшем от жизни, крепко стоит на ногах и не подвержен никаким сомнениям: работать — так работать; в институт — значит, уже сейчас надо готовиться; понравился баян — стал играть на нем... Или Панкратов. Тот вроде бы не такой крепкий, уверенный в себе. Но понял, что мало читал,— взялся за книги; понял, что знаний не хватает,— поступил в техникум...
И вот ведь что любопытно: оба крепко стоящие на ногах прислушиваются к Скиданову. Учиться Панкратова заставил Скиданов. Работать втроем за четверых тоже предложил Скиданов. Прежде тоже случалось, работали трое за четверых, но старались не предавать это широкой огласке, не афишировать, чтобы не подняли нормы. А Скиданов не захотел прятаться.
От кого, зачем? Так и родился почин.
Так в чем же все-таки сила Скиданова? Что в нем действует на людей, убеждает?
Не сразу я это понял. И если б не сам Скиданов, долго ходил бы вокруг да около. Он сам натолкнул
меня на разгадку:
— Сначала надо поверить. В любое дело, в то, что ты нужен. Тогда уже никто не собьет с пути. И не раз повторял: надо поверить...
То не были красивые слова. Это — кредо его короткой, но полной событиями биографии.
Одиннадцать классов средней школы окончил хорошо и пошел сдавать экзамены в Институт инженеров городского хозяйства. Почему именно в этот?
Да так просто. Во-первых, надо учиться, отец с матерью покоя не дают: только институт,— очень уж хотелось им, рабочим Тракторного, видеть сына инженером. А во-вторых, прошел слух, что в «горхоз» легче принимают спортсменов. А тут, пожалуйста, стометровка, футбол, волейбол, баскетбол, и во всех видах приличные разряды. Ну и пошел. И срезался на первом же вопросе, на сумме внутренних углов треугольника и многоугольника. Семья, тренер чуть не в траур ударились. А сам Скиданов ничуть не расстроился. Почему? Не было внутренней уверенности, убежденности, что так уж ему необходим институт.
Пошел на Тракторный, в цех трансмиссии, тот самый, где проходил в одиннадцатом классе практику.
Начал работать — и вроде бы неплохо. И вдруг избирают комсоргом цеха. Если сейчас смотреть, то
вроде бы должность и невелика. Но тогда почувствовал психологический пресс: руководитель, комсорг, а сам еще пороху не нюхал. Взялся горячо. Но много ли без опыта сделаешь? А тут еще в многотиражке выругали: дескать, равнодушный, хладнокровный. А какой, к дьяволу, хладнокровный, когда ночами не спишь и думаешь, что бы сделать. Ну, ладно, попробовал дальше. А уверенности, что это твое дело, нет. Не поверил! Пришел к секретарю заводского комитета комсомола и попросил его освободить от обязанностей комсорга.
А секретарь в ответ:
— Может быть, останешься, Витек? Давай, а? Поможем, справишься.
— Нет, пробовал, честно, пробовал. Не верю я, что выйдет из меня комсомольский руководитель.
— Как знаешь...
— Только душу оставь чистой, ладно?
Промолчал насчет души-то секретарь. Не расслышал, наверное. Некоторое время спустя на отчетно-выборном собрании цеха выступил с гневной речью, в которой заклеймил бездеятельность Скиданова, не оправдавшего высокого доверия, и предложил переизбрать его как несправившегося.
Ушел Скиданов в другой цех. Но и там долго не задержался. Так и чудилось, что все пальцами показывают, насмешливо улыбаются...
— А что вы хотите,— с улыбкой поясняет он,— совсем мальчишка. Ну, читал много, даже выписывал цитаты и изречения великих людей. Но ведь такой зеленый, что скулы сводило от оскомины. И сразу столько навалилось. Решил подальше от этого завода, уехал в Волжский на Шинный. Норма — пять колес в смену. Делал восемь. Только два человека в цехе давали больше: один — десять, второй — двенадцать. Но то виртуозы, с большим опытом. Догнать их с моим стажем и не мечтай. А может, и догнал бы со временем, но ушел с завода.
— Опять?
— Опять. Учиться. В институт. Родители покоя не давали. Да и самому было любопытно — тяну я на институт или нет. Оказалось, тяну не хуже других.
Сдал в Волгоградский политехнический.
— Ну и как сейчас с учебой?
— А никак. Проучился больше года и бросил. Вернулся на Тракторный, в сборочный, на большой конвейер.
— Ну, какого дьявола протирал бы я штаны в этом институте, когда нет у меня любви к техническим вопросам? — говорит Скиданов, раздражаясь.— Почувствовал, понял, что не то, не туда попал, не поверил с самого начала — жги мосты, начинай снова.
— И долго так?
— Пока не найду свое место в жизни, — жесткий ответ.— Сколько я встречал людей не в своей тарелке! Хоть в том же институте. И еще: какая разница, с дипломом или без него: главное — быть на месте.
— Так что ж, выходит, можно учиться, а можно прожить жизнь и без знаний? Можно двигаться
вперед, а можно и стоять на месте?..
— Нет, не так,— уточняет Скиданов. — Совсем не так. Кому не известно, что в наш век без знаний
далеко не уйдешь! Об этом даже в детском саду говорят. И в школе и после школы. Только редко
добавляют, что учиться надо для себя, а не для диплома. Вот я сейчас дома учу французский. Что
он мне на конвейере, что ли, нужен? Нет, для работы не нужен. А ведь учу. Потому что хочется,
интересно. Или Дроздов. Кончил техникум, готовится в институт. Да разве он для того учится,
чтобы уйти из цеха? Мы же, работая в цеху, здесь же, на месте, делу учимся. И совсем не обязательно институт. Работа плюс книги, труды Ленина, мысли великих людей... Да еще сознательность, чтобы сделать лучше для себя, для цеха, завода. Так ведь?
Чтобы подсчитать свои силы и минуты, ума хватит. Тут дело скорее в сознании. Уточню — в советском сознании... Нет, не надо делать из образования идола. Свое место в жизни — вот что главное.
— Ну, а ты нашел свое место в жизни?
— Нашел,— вдруг говорит он, говорит просто, но уверенно.— Не буду загадывать на всю жизнь, всякое случается, но сейчас я доволен и убежден, что конвейер, тракторы, ролики — это мое. Трудно, конечно. Но человеком себя чувствуешь. Нужен ты — вот ведь в чем штука! Раньше я этого не ощущал, особенно в институте. А тут встанешь к конвейеру и чувствуешь, как много от тебя зависит: план, настроение, цифры на табло... От тебя, от тех, кто рядом... Наверное, поэтому заводские ребята быстрее сходятся друг с другом. Мы трое долго присматривались, хотя Панкратова я знал давно. А присмотрелись, поняли, почувствовали, что одного мы круга, одних интересов — и теперь все время вместе. Нет, завод — это здорово, ни с чем не сравнимо! Я особенно люблю третью смену. Выдается свободная минута, выскочишь наружу, вдохнешь предрассветный морозный воздух, да так, что голова закружится, и сразу усталость как рукой сняло, будто заново народился. Идешь в цех и думаешь, почему это вдруг зимой воздух пахнет лугом? Никогда не испытывали?..
Нет, не испытывал, но слышал от многих. Впервые мне об этом рассказала Лидия Степановна Пластикова, та самая, что строила в тридцатом году завод, выпускала первый трактор, защищала Тракторный, восстанавливала его и по сей день связана с ним. Говорил об этом Сергей Прокофьевич Лисин, в тридцатые годы слесарь-сборщик, секретарь комсомольской организации цеха, потом военный моряк, командир подводной лодки, Герой Советского Союза, капитан первого ранга в отставке. Даже молчаливый Петр Павлович Корчагин, который знаменит тем, что здесь в дни Сталинградской битвы ремонтировал танки, а па самом последнем выехал с экипажем рабочих в бой,— и тот произнес, когда мы с ним недавно разговаривали:
— Травой пахнет, чувствуете?
Кстати, знает ли о них Скиданов? Слышал ли он о шестнадцатилетних девчонках, приехавших в марте сорок третьего восстанавливать завод и конвейер, о Лиле Голевой, Ане Праховой, Асе Власенко и других, многие из которых остались жить в возрожденном ими городе и работают на поднятом из руин Тракторном? Скиданов, Дроздов, Панкратов, другие молодые тракторозаводцы? Знают? Слышали?
— Мало,— признается Скиданов.— И то только о Пластиковой. Мы, что ли, виноваты? — переходит он вдруг в наступление.— Есть же люди, которые должны думать об этом, заниматься этим. А они только и знай подталкивают нас вперед. Будто мы сами не понимаем, что надо идти вперед, добиваться новых успехов. А, наверное, полезно было б порой оглянуться и, не говоря громких слов о традициях, сблизить нас с ними. Тем более что и традиции эти, оказывается, вот они, рядом, на нашем же заводе.
Эх! Зла не хватает. Хоть беги опять ругаться... А они очень интересные люди, которых вы назвали?
— Очень.
— Адреса есть? Сам пойду, не буду никого ждать. Приглашу в цех. Или во Дворец культуры. Пусть
ребята послушают.
Он прячет в карман листок с адресами, потом вдруг говорит:
— Чем черт не шутит, может быть, лет через двадцать и мы будем традициями и про нас будут
говорить.
— Непременно.
— А почему бы и нет? — рассуждает он.— Недостатки? Так они ведь и у тех были. Только недостатки забываются, остается хорошее. А хорошего и у нас немало. Может быть, мы более колючие, ершистые, чаще спорим, возражаем. Но ведь это только оттого, что хочется поверить.
Я тоже так думаю. И пусть спорит со всеми Скиданов, ругается, схватывается, но ведь все это ради
дела, в которое он поверил, ради общей пользы, ради своего места, которое он выбрал.
— Приходите как-нибудь в ночную смену, перед рассветом. Обязательно! Чуть недоспите — не беда.
Зато узнаете, какая в это время красота и как пахнет травами заводской двор.
Надо, наверное, очень любить свое дело, чтобы сквозь железо и мазут почувствовать запах луга...

Журнал Юность июнь 1972 г.

Оптимизация статьи - промышленный портал Мурманской области
Категория: Журнал "Юность" | Добавил: Zagunda (02.05.2012)
Просмотров: 926 | Рейтинг: 0.0/0