Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Журнал "Юность"

Не меньшее, чем подвиг испытанье...

Л. Лавлинский

Эстрадная раковина создает для поэтических выступлений коварно благоприятную акустику. Звуковые волны подчас разносят по стране не лучшие стихи и не самые достойные имена. Правда, я не думаю, что для поэта лучше вовсе избегать публичных выступлений и вести жизнь отшельника. Больше того, прижизненная известность, мне кажется, необходима истинному таланту — хотя бы в качестве творческого стимула. Когда поэты говорят, что безразличны к славе, им не следует слишком доверять, и глубоко заблуждается критик, полагающий, что они пишут для инопланетных жителей. Однако даже самая шумная популярность у современников (и это тоже многократно подтверждено историей) еще не обеспечивает поэту прочной известности у последующих поколений. Литературные судьбы складываются с причудливым разнообразием, но в некоторых случаях потомки беспощадны к былым кумирам. Не только посредственным стихотворцам — порой и большим поэтам нелегко удерживать свою посмертную славу.
Помню давний школьный спор — не очень связный, но запальчивый, как все споры отроческих лет. Говорили о великих деятелях прошлого. Приятель мой утверждал, что имена полководцев и государственных деятелей лучше сохраняются в исторической памяти народов, чем имена поэтических гениев. Юлий Цезарь или Вергилий — кто из них сегодня живее? Первого знают не только историки. Весь мир повторяет его, ставшие поговорками, изречения вплоть до знаменитой предсмертной фразы. Однако никому, в сущности, не известна биография творца «Энеиды», кто же, кроме специалистов, одолеет это произведение?
Я горой стоял за поэтов, но, увы, «Энеиды» в те годы не читал, «вени-види-вици» и тому подобное,
твердо помнил по учебнику 5-го класса. И, конечно, потерпел в споре поражение — так по крайней мере, счел мой собеседник. До сих пор вспоминаю его победоносную улыбку с чувством досады. Конечно, со школьных лет утекло немало воды и чернил. Сегодня я не преминул бы указать приятелю на относительность такого противопоставления (поэты — «прочие»). Вдобавок напомнил бы о классовой подоплеке нашей исторической «памяти». Что ж, к сожалению, эта память небезгрешна. Скрыто завесой веков (и, по-видимому, навсегда) имя великого поэта, написавшего «Слово о полку Игореве». Канули в вечность имена бесчисленных создателей наших былин и сказок. Зато даже прозвища князей (не только героических Невского и Донского, не только «окаянного» Святополка, но и совершенно бесцветных личностей) сохранились в анналах. Со вздохом приходится признать: история не всегда вознаграждала людей по их заслугам, и в этом отношении русские летописи мало чем отличаются от западноевропейских хроник.
Но разве главное в том, чьи имена уцелели? Ежегодно по тому или иному поводу я перелистываю безымянное «Слово», и всякий раз оно обжигает волнением, заставляет многое передумать. Да что я? С тех пор, как памятник открыт, кажется, не было и России поэта, который бы не вдохновился «Словом», не откликнулся на его великий патриотический зов.
Однако я, как и любой другой читатель) могу назвать десятки недавно умерших и ныне живущих авторов, чьи произведения ничем не трогают сознания. Имена и названия высеклись в памяти, как надписи на могильных плитах, а сами произведения давно ушли в небытие, и заново им не подняться. 
Правда, бывает порой нестерпимо горько от мысли, что навсегда погибли (да и сейчас, вероятно, гибнут) замечательные духовные ценности. Путь человечества от исторической колыбели не прям и не легок — на этом пути было предостаточно трагедий. Какие только племена не прошли до нас по планете! Но что же осталось от всех этих финикийцев, этрусков, печенегов? (Тоже вопрос, порядком мучивший меня в юности, и, наверное, не меня одного.) Черепки странных глиняных сосудов да безносые статуи, зелень музейных монет да строчки почти непереводимых надписей.
С годами понял: ничто истинное, в конце концов, не уходит бесследно. Загадочные этруски, окончательно исчезнувшие к началу, нашей эры, обогатили культуру классического Рима (сам Цезарь, оказывается, носил этрусское имя), а та, в свою очередь, легла в основание всего европейского искусства.
И в наш век точных наук несуществующие этруски вдруг начинают говорить. Начинают все увереннее — ведь полнее и глубже становятся наши знания о былых цивилизациях. Занимаясь археологическими раскопками, мы идем не только в глубь земли — мы идем в глубь души древнего народа. Не этим ли занимаются и переводчики с умерших языков — реставраторы забытых человечеством поэтических шедевров? В отложениях времен мы пробиваем тоннели с разных сторон, и усилия различных специалистов сегодня все чаще встречаются о целостном знании.
Движение мировой литературы прихотливо и многосложно — нередко в ней воскресает то, что считалось давно и прочно забытым. О древнегреческой поэзии судят не только по Гомеру или Эсхилу. В томе античной лирики («Библиотека всемирной литературы», издательство «Художественная литература», 1968 г.) мне встретилось незнакомое имя: Гедил. Вот что сказано о нем в примечаниях: «Поэт третьего века до нашей эры. Сохранилось около десяти его эпиграмм». «Невелико же наследие!» — невольно подумалось мне. Но оказалось, в начале прошлого столетия эти уцелевшие стихи прекрасно перевел К. Батюшков. А к одному из них даже прикоснулось волшебное перо Пушкина.
И вот не узнанный по имени (наши классики не всегда точно указывали античный источник), художник Древней Эллады доброй тенью прошел по полям российской словесности. И, конечно, я уже не могу считать его совсем чужим и далеким.
Однако и всемирно известное произведение в каждую новую эпоху воскресает не само собой — для этого требуются усилия многих и многих литераторов — переводчиков, текстологов, комментаторов.
Только для одной части «Божественной комедии» — знаменитого «Ада» — в том же издании «Библиотеки всемирной литературы» понадобилось более пятисот отдельных примечаний. Без объяснения ряда собственных имен, без раскрытия политических намеков, без истолкования некоторых художественных приемов многое в поэме нынешнему русскому читателю просто непонятно. Наука приходит на помощь искусству, помогая восстановить утраченное Конечно, оно не собирается умирать ни сегодня, ни завтра — это грандиозное произведение, выходящее на различных языках несметным количеством изданий. Но для его современной жизни нужен труд огромного количества специалистов, оно даже определяет чьи-то литературные судьбы.
И когда подумаешь, сколько даровитых людей безымянно участвовало в создании нашей духовной культуры, сколько жизней добровольно положено в ее основание, поневоле вспоминаются... египетские пирамиды! И, по меньшей мере наивными кажутся притязания иных сегодняшних стихотворцев на исключительное внимание читателей. Право же, им, возводящим сегодня собственные художественные сооружения, полезно иногда оглянуться назад — на высящиеся вдоль всего пути человечества великие и малые памятники творческого духа.

2
Для поэта естественно стремиться к известности, но беда, если успех начинает кружить голову, нарушает реальные представления о себе и о мире. Можно собирать афиши, извещающие о твоих выступлениях, и вырезать из газет посвященные тебе рецензии. Можно, но если это не служит самоупоению, а стимулирует, помогает в работе. Однако, раздумывая над превратностью иных литературных судеб, невольно приходишь к выводу: не лучше ли поэту быть поосторожнее с дозировкой ощущений, щекочущих авторское самолюбие? Ведь допинг ни в спорте, ни в литературе не проходит безнаказанно.
Когда художник втягивается в трясину суетных переживаний (а происходит это порой убийственно незаметно) он перестает быть художником, и, увы, этот процесс может оказаться необратимым. О такой драме однажды горячо высказался Александр Межиров — он вообще много размышляет о взаимоотношениях таланта и нравственности.
Скорбь на лицах писательских жен.
...А казалось, он Байроном будет,
В людях лучшие чувства разбудит.
Оказалось же — просто пижон.
Был он светел и свят, как ребенок.
А теперь (Ну и пусть! Ну и пусть'!)
Продавщицы из комиссионок
Знают вкусы его наизусть.
Боже, как он бездарен и плосок.
Как он пыжится — лопнет вот-вот.
Исполнитель, холуи, подголосок...
Словом, мечты о байроновских масштабах заканчиваются порой и так, а эго — подозреваю — способно вызвать горечь не только у писательских жен.
О людях, подобных герою межировского стихотворения, обычно говорят: слава испортила. Выходит, не такая уж полезная и нужная это вещь — слава? Иные вещества в малых количествах служат человеку как лекарства, а в больших — становятся смертельными ядами. Но что означает «дозировать» славу? Ведь на аптечных весах ее не взвесишь и не отмеришь с помощью мензурки. Так, может, верна пропорция: чем меньше, тем лучше?
В одной из статей, помещенных «Литературной газетой» в дискуссионном порядке, я прочитал такую решительную филиппику: «Все дело в том, однако, что слава никак не может служить критерием ценности и содержательности поэзии. Слава может быть «сомнительной», «скандальной», «геростратовой» и т. п. Но даже слава без привкуса сомнительности — это «позолота», которая быстро может стереться. На мой слух даже нехорошо звучат, к примеру, выражения «слава Пушкина», или «слава Есенина», или — если обратиться к современности — «слава Твардовского». Существует всенародная любовь к этим поэтам. Они необходимы. А слава — это, в сущности; прикраса».
Итак, поскольку славы иной раз добиваются плохие стихотворцы,— долой славу! Что ж, в какой-то мере я могу понять раздражение автора этих строк.. В. Кожинова, раздражение, вызванное все теми же эстрадными триумфами поэтов — иные из них действительно не всегда были достойны своей шумной известности в то время как среди «тихих» имен оказывались и истинные таланты. Причины таких перепадов читательского внимания бывают разными, но при чем же здесь сама слава — та, что «без привкуса сомнительности»? Правда, Пушкин однажды назвал ее «яркой заплатой на ветхом рубище певца», но величайший поэт наш совсем не безразлично относился к своей повсеместной известности. Иначе он, конечно, не поставил бы «славу» в ряд самых высоких образов — помните? — «...о Шиллере, о славе, о любви...».
(Кстати, подобный ряд много позже дал и А. Блок: «О доблестях, о подвигах, о славе...».) Всенародное признание мнилось Пушкину как самая желанная награда — достойная награда за его «нерукотворный» подвиг в отечественной литературе. «Слух», «слава», «слово», если хотите, и название целой семьи народов — «славяне» — ведь все это в нашем языке однокоренные понятия Недаром и С. Есенин, на чье имя также ссылается критик, с восхищением говорил о пушкинской «бронзе выкованной славы» и мечтал о том, чтобы собственное его «степное пенье сумело
бронзой прозвенеть». Всю свою стремительно промчавшуюся жизнь трудился, маялся поэт «на каторге чувств» и высшим напряжением сил завоевал чаемое признание...
Конечно, бывает и «слава» в кавычках — кто же станет это отрицать? — слава дурная, скандальная (кстати, такая цеплялась и к имени Есенина). Но из этого еще вовсе не следует, что любой нынешний художник, пользующийся шумной популярностью,— непременно позолоченный идол. Или что серьезный литератор должен сторониться известности, как чумы.
В конце концов, я думаю, что равнодушие к общественной оценке собственной работы граничит с беспринципностью ремесленника, жаждущего существовать б литературе только спокойно и безбедно.
«Наплевать, что меня не знает читатель и не замечает критика. Лишь бы не ругали официальные инстанции, а то печатать перестанут...» По-моему, такой профессиональный цинизм ничуть не лучше самоупоения литературного выскочки, которого пригвоздил в стихах А. Межиров. Правда, это уже крайняя степень нравственного падения, но в принципе о различных Сциллах и Харибдах на пути таланта нам нужно сообща думать и предостерегать от них литературную молодежь. Ведь когда оглянешься на пройденный человечеством путь и реально представишь, сколько дарований погибло зазря, только из-за уступок разного рода соблазнам (громкой ли славы, тихого ли уюта), так куда тебе бесчисленные жертвы повальных средневековых эпидемий!
Нет, дело, конечно, не в «дозе» прижизненной известности, а в масштабах поэтической личности, в нравственной высоте художника. Гению Пушкина не были страшны никакие суетные переживания — поэт отметал их с неподражаемой легкостью, чуть только слышал приближение «божественного глагола», едва душа его наполнялась привычными думами о родине и о своей высокой миссии поэта-пророка. Вообще ноша славы никогда не отдавливала сильных плеч, а если порой она ложится на хилые, есть тут, очевидно, и вина критики — дурной, конечно. Но при всей
актуальности эта тема заслуживает отдельного разговора.

3
Здесь лишь мимоходом отмечу: беда иных выступлений нынешней критики в том, что их авторы рассматривают литературный процесс как-то слишком ведомственно, не выходя за пределы узкопрофессиональных понятий. Если, скажем, речь идет о чьей-то шумной известности, испуганное воображение такого критика непременно рисует вес ту же плеяду эстрадных звезд. А ведь наша эпоха дала образцы высочайшей стойкости человека перед искусительницей-славой. Причем не только первоклассных наших поэтов, но и людей вовсе не литературных профессий. Большинству писателей, наверное, и не мечталась та сногсшибательная, поистине всепланетная известность, что осенила первого в мире летчика-космонавта. Но голова Юрия Гагарина от нее не закружилась, как не кружилась и во время испытаний па знаменитой центрифуге. Нельзя не оценить его замечательную скромность — я бы даже сказал, непринужденность, с какой нес он непосильную для других ношу. Недаром из стихов, написанных в его честь, больше других запомнились печальные и мудрые строки А. Твардовского — они были посвящены
уже не самому космонавту, а его памяти:
...Она не блекнет за последней гранью.
Та слава, что на жизненном пути,—
Не меньшее, чем подвиг — испытанье,—
Дан бог еще его перенести.
Все так, все так. Но где во мгле забвенной
Вдруг канул ты, нам не подав вестей.
Не тот, венчанный славою нетленной,
А просто человек среди людей;
Тот свойский парень, озорной и милый.
Лихой и дельный, с сердцем не скупым,
Кого еще до всякой славы было
За что любить, — недаром был любим.
Ни полуслова, ни рукопожатья.
Ни глаз его с бедовым огоньком
Под сдвинутым чуть набок козырьком...
Ах этот день с апрельской благодатью!
Цветет ветла в кустах над речкой Гжатью,
Где он мальчонкой лазал босиком...
Все в поэзии взаимосвязано и, так сказать, соотносительно. Любое слово звучит по-разному в зависимости от места художественной прописки. Традиционно сентиментальное «ах» в признании суровой музы Твардовского обнажает незащищенность сильной души, отзывается глубокой и пронзительной скорбью.
И вот чудо поэтического преображения — смотрите, как пробивает торжественную лексическую медь (все эти «венчанный», «нетленная»), как вырастает из замедленно-тяжеловесных ритмов живой и обаятельный образ героического космонавта. Словно вспыхивает на миг перед читателем его незабываемая улыбка. Вот это, конечно, и означает выдержать испытание славой — остаться на ее сияющей вершине «свойским парнем», «лихим и дельным», «озорным и милым», то есть «человеком среди людей». Но за той чертой, которую переступил Юрий Гагарин, а вслед за ним уже и воспевший его поэт,— за той «последней гранью» всенародная слава приобретает некое новое качество. Собственно, это уже не столько слава, сколько историческое бессмертие...
И тут, не боясь показаться банальным, выскажу некоторые очень общие соображения. Все живое, естественно, ненавидит смерть и каждым вздохом своего существования стремится опровергнуть ее неизбежность. Однако эта извечная истина наталкивает порой на странные умозаключения.
«Я думаю, каждый человек, в сущности, герой,— взволнованно заявил мне однажды знакомый художник.— Ведь каждый живет, заранее зная, что, в конце концов, будет лежать в земле. И, тем не менее, живет, внутренне преодолевая смерть,— на что-то надеется, к чему-то стремится... Разве это не подвиг?» Художнику понравилась собственная находка, он ждал сочувственного отклика. Но я его не поддержал. Ошибка его заманчивых рассуждений (а кому же не приятно хоть на мгновение ощутить себя героем?) кроется в противоречивости человеческой психики. Конечно, любой из нас отвлеченно знает о предстоящем конце. Однако инстинкт жизни, по счастью, вполне
заглушает у большинства людей погребальные мысли.
В том, что живой организм борется с постепенным разрушением, нет еще никакой героики, это сила неодухотворенная, биологическая. А вот сущность характера обнажает острая ситуация. Реально ощутив ледяное дыхание смерти, далеко не каждый решится на самоотверженный поступок. Тем более не каждый сумеет сделать свою жизнь ежедневным подвигом.
Но именно к этому (все же не случайно пришел моему собеседнику такой парадокс!) неодолимо стремится всякий истинный художник. Ведь главная цель его призвания — борьба с человеческим горем, с силами мрака и самой смерти.
Правда, оставаясь жить за той «последней гранью», поэтическая слава нередко меняет свой облик — временами все-таки блекнет и даже угасает, порой вспыхивает с новой, неожиданной силой. Порой несколько сияющих венцов как бы сливаются в один — из созвездия многих имен выделяется наиболее яркое.
Судьба остальных — незримое присутствие в его лучах, безымянное участие в чужой славе. Вот, между прочим, не очень утешительные раздумья на этот счет известного французского эссеиста Сент-Бёва:
«Самое главное, как я убеждаюсь,— это приобрести, даже в области литературы, такое имя, которое устраивало бы потомков, на которое можно было бы постоянно ссылаться, заменяя им многие другие имена. По мере того, как потомки отходят все дальше и уже не могут перебирать всю цепь, звено за звеном, они отмеряют пройденный путь, запоминая лишь отдельные, наиболее блестящие звенья».
Словом, по мысли Сент-Бёва, происходит постепенное забывание многих в пользу одного — не всегда самого достойного, но обязательно «блестящего» имени. Горечь иронии, проникающей эти строки, объясняется конкретным предметом разговора. Я взял их из статьи о Франсуа Вийоне, а этот последний, по мнению автора, «блестит издали, несмотря на покрывающую его ржавчину». Однако в рассуждениях Сент-Бёва мне видится зерно представления о типическом — о том, что выражает сущность своей эпохи.
Именно это «наиболее блестящее», резко характерное, и остается жить в памяти потомства. Вопрос остается в другом — как жить?
Вернусь к началу статьи. Мало ли великих произведений невозвратно погибло в результате исторических потрясений и катастроф? Рискую утверждать: не погибли они, не могли погибнуть бесследно! Напротив, век социального освобождения человечества, начатый Великим Октябрем, неограниченно расширил перспективы творческого бессмертия. В самом деле: ведь слава — явление в принципе массовое, ее «делают» огромные множества людей. Яркая вспышка индивидуальности — только источник цепной реакции, которая именуется общественным признанием. И чем культурнее общество, чем богаче и разнообразнее его духовная жизнь, тем бережнее оно чтит своих предшественников, тем обширнее кладовые его исторической памяти.
Пусть же, оглядываясь на пройденный человечеством путь, мы постигнем, что не так, в сущности, важно, кто из нас, нынешних литераторов, окажется через тысячелетие Эсхилом, а кто — Гедилом. Главное — чтобы в нашей «цепи» не было пустых промежутков, трухлявых звеньев. Ведь сегодня закладываются основы великой коммунистической культуры — пусть же будут они незыблемо прочными. Не только мы оглядываемся на минувшие века — и на нас сегодня, не отрываясь, смотрит грядущая, ожидающая свершение История.

О жизни сегодняшней
За творчеством белорусских живописцев следят любители изобразительного искусства во всей нашей стране. В последние годы белорусские художники создали много полотен, страстно и выразительно рассказавших об эпопее народной войны, о битве с фашистами.
В ней пал каждый четвертый житель республики. Но народ выстоял. Такое не забывается. К смыслу, к движущим силам этого подвига не раз еще будут обращаться потомки, художники последующих поколений, как и сегодняшние мастера кисти и резца.
В этом номере журнала «Юность» читатель знакомится с полотнами, которые белорусские живописцы посвятили современности. Эти произведения входили в число тех, что показывались недавно на большой выставке в Москве, где проходит смотр изобразительного искусства братских республик, посвященный 50-летию образования Союза ССР.
Сегодняшний день насыщен многообразными явлениями. Современность наиболее полнокровно отображают тот сюжет и мотив, в которых зримо предстает духовный мир современника, пафос эпохи, мироощущение самого живописца. А все это выражается через взаимодействие множества художественных частностей: через колорит, ритмику линий, выразительность силуэтов и поз, портретные характеристики.
В полотне «Мой город древний, вечно молодой» один из ведущих живописцев Белоруссии, Май Данциг, много внимания уделил трактовке пространства. То сжимая его, то делая протяженным, он привнес в образ острое ощущение современности, ее размаха, делового ритма. Этому содействует ракурс, в котором художник изображает здания, гармония холодных и теплых тонов, цветовая обостренность колорита. Данциг использует большие цветовые массы и объемы, образно  соотнося их вертикали и горизонтали, что придает картине выразительную архитектоничность. 
Несомненно, самобытен образ, созданный Н. Казакевичем в полотне «Юность», хотя художник использовал известный прием условного фронтального выстраивания героев перед зрителем.
Картина отмечена тонкими и светлыми лирическими интонациями. Плоскостная композиция акцентирует ощущение воздуха, простора, входящее в характеристику персонажей.
Своими поэтическими чертами наделены произведения В. Боровко, Р. Кудревич...
Нынешняя белорусская живопись стремится к всестороннему отображению народной жизни.
Это придает ее традиционной эпичности особую глубину, одухотворенность, гуманность.
К. ИВАНОВ

Журнал Юность июнь 1972 г.

Оптимизация статьи - промышленный портал Мурманской области
Категория: Журнал "Юность" | Добавил: Zagunda (02.05.2012)
Просмотров: 848 | Рейтинг: 0.0/0