Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Журнал "Юность"

Пайка хлеба - 3

Учащиеся любили Мишу Бубеля. Он был незлопамятный, добродушный и к тому же остряк. По субботам, когда в столовой сдвигали столы и стулья, а в дверях стайками начинали толпиться девчонки с комбината и над головами звуки проигрывателя несли традиционное «Пря-яла наша Дуня, ро-овно три не-дели...». Миша первым выходил с партнером на середину и таким образом давал делу ход: одергивая кителя, прихорашивая чубчики, учащиеся двигались к дверям, расшаркивались перед девчонками, и уже через минуту низкий под сводами зал кипел: мелькали раскрасневшиеся щеки, блестели глаза, дыбом становились непокорные чубчики... Миша танцевал удивительно легко и красиво, а в перерывах рассказывал какой-нибудь анекдот. Рассказывал, как однажды с вывески магазина на него свалился мягкий знак и отбил ему плечо.
— И вы знаете, я обрадовался!
— Ха-ха-ха! Чему же ты обрадовался?!
— Что это был мягкий знак, а не твердый.
— Ха-ха-ха!
На праздничных вечерах остряк Миша единодушно выдвигался в конферансье.
В те дни в сердцах этих парнишек, затянутых в обтрепавшиеся кителя, клокотала священная месть. У большинства родные и близкие оставались в оккупации. Собравшись у репродуктора, учащиеся прислушивались к сводкам Совинформбюро и вели жаркие и бесконечные споры о том, насколько наши продвинулись, когда освободят родной город, и гадали, когда их перестанут держать на правах «войск наркомпроса» и направят на фронт. Еще они любили поговорить о еде. На эту тему могли говорить долго, особенно по вечерам, лежа на нарах, подложив руки под головы.
— Эх, братцы,— начинал кто-нибудь,— бывало, мамаша наложит мне пол-лную тарелку жареной картошки и кусок колбасы солидный отвалит. «Ешь, сынок, ешь!» А я вот дурак был! «Не хочу». Да, братцы, если бы сейчас то же самое мне предложили...
И пошли воспоминания... При той напряженной нагрузке военного времени — походы, стрельбища на полигоне, марши форсированные, марши обычные — этим растущим полумальчикам-полупарням «наркомпросовского» пайка было маловато. На еду могли спорить. Например, кто-нибудь ставил обед тому, кто съест пайку хлеба в течение двадцати шагов.
Часто по ночам какой-нибудь взвод поднимали по тревоге: разгружать эшелон с топливом или с мукой для комбината. И на всякий случай учащиеся сдирали с подушек наволочки: ведь обязательно какой-нибудь мешок лопнет — и не пропадать же добру. Потом они пекли пресные коржики, где и, как придется, съедали и мучились от изжоги.
Пустой желудок... Враг номер... Впрочем, трудно поставить номер этому врагу... Учащиеся понимали, что находятся в более-менее сносном положении, чем многие-многие другие в этот тяжелый час испытаний. Они замирали, и глаза их, полудетские и уже постаревшие, загорались состраданием и ненавистью, когда на политинформации комиссар школы, сжав кулак, бросал в притихшую массу тяжелые, словно обрубленные слова:
— Ленинград в блокаде... Трудящиеся Ленинграда получают в день сто пятьдесят граммов хлеба и дают фашистам отпор... В Харькове повесили семнадцать партизан...
А они... А они ведь получали семьсот граммов! Семьсот граммов, когда ленинградцы задыхаются от голода... И чтобы прийти на помощь осажденным ленинградцам во всеоружии, учащиеся старательнее учились ходить ночью по звездам, корпели над книгами до истощения и с еще большей злостью кололи чучело штыком...
Перемигивались в ночи огни далекого алтайского городка... Учащиеся выходили на вечернюю прогулку, выстраивались в колонны. Над уставшим городом, будоража, волнуя тишь, будто бросая клич, перекатываясь эхом между хребтами гор, врубалось страстное:
...Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна-а!..
- А перед сном, столпившись кучками на школьном дворе, под мерцанием далеких звезд, пели тихим, тоскливым хором, будто поверяя друг другу самое сердечное, сокровенное, бесконечно дорогое:
По-овий, внтрэ з Украины,
Дэ покинув я-аа дивчину.
Дэ покинув ка-арн о-очи
Повий. витрэ, о-опивно оочи
И может, и в самом деле пороховые ветры доносились сюда с Украины, может, и в самом деле кому-то мерещились очи, которые, может, давным-давно закрылись, мерещился далекий, погруженный во мрак перед надвигающимися сполохами зарниц — таким его оставили в последний день — город, его улицы, изувеченные, наверное, бомбежкой, площади, на которых враги вешали партизан... И там, наверное, никто не выдает паек, там нечего есть, там... А здесь... Здесь, как в мирное время, мигают огни на улицах, здесь еще можно жить, но и здесь, правда, есть все же хочется... И спать укладывались
растревоженные... И в нахлынувшей дреме, забравшись под одеяло, повторяли заученное днем: «Буссоль ноль-ноль!.. Танки справа!.. Батарея, огонь!» Повторяли, чтобы не забыть, когда придет их час... А кто-нибудь вдруг вставал среди ночи и тихо, ощупью рылся в своих скарбах. И были это какие-нибудь обшарпанные, захватанные-перезахватанные блокнотики, зазубренные перочинные ножички, фотографии, авторучки — единственное, что можно было взять с собой оттуда... Эти вещицы хранились как самое драгоценное, хранились как святая святых, потому что они связывали в какой-то степени с тем родным и далеким, что еще оставалось там, под топотом вражеских ног, потому что, вынув блокнот со стихами, можно было вспомнить, на чем он лежал, чьи руки его касались, увидеть можно было, вынув блокнот со стихами, родные лица и даже вспомнить, что ел ты в тот день... Эти вещицы были настолько дороги сердцу, что цены им не сложить. И если бы у кого пропала одна из сокровищных вещиц, это бы не возмутило все-таки так, не вызвало бы такого негодования, как исчезнувшие две пайки хлеба. По многим, по сложным причинам. Это был сложный вопрос...

Журнал Юность 01 январь 1963 г.

Оптимизация статьи - промышленный портал Мурманской области
Категория: Журнал "Юность" | Добавил: Zagunda (21.04.2012)
Просмотров: 646 | Рейтинг: 0.0/0