Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Скачка часть 1

Скачка, часть 1

Потом ей казалось: телефонный звонок ворвался в утреннюю тишину набатом тревоги, его звук тяжелой волной прошел по комнате, вывалился в открытое окно и заставил склониться вершины деревьев, мокнущие под ленивым дождем, но на самом деле все происходило буднично: Светлана только что закончила свой одинокий завтрак, выглянула на улицу, огорченно отметив, что за ночь нагнало низких туч, над домами было по-утреннему сумеречно, громче обычного шелест шин по асфальту, гуще запах цветущей под окном сирени; она подумала: не забыть бы зонтик — и уже направилась в прихожую, как подал голос телефон. Светлана сняла трубку, говорили с почты:
— Вам телеграмма. Можно прочесть? А бланк опустим в ящик.— И тут же с мягкой извиняющейся нотой: — Вчера приносили, да вас не было дома.
— Читайте.
Девичий голос дрожал, но Светлана чувствовала, как эта девочка старается четко произносить слова:
— Антона посадили, отправили колонию, срочно вылетай. Отец.
— Что? — спросила Светлана, хотя смысл услышанного уже открылся, но он показался слишком отстраненным, далеким от повседневных мыслей и забот, и она не могла его принять.
Почтовая работница начала снова:
— Антона посадили, отправили…
— Не надо,— перебила ее Светлана, чувствуя, как ослабла рука, держащая трубку.— Спасибо.— Она нажала рычажок и замерла: то был миг полного отупения. Светлана не могла сообразить, что же ей нужно делать, как поступать, мысль не нарождалась, возникали какие-то обрывки слов и тут же исчезали, пока у нее не вырвалось стоном: Боже мой!
Это было как возврат в реальность, все стало выстраиваться в определенный порядок: коль отец дал телеграмму, то надо вылетать, и немедленно, можно позвонить в Третьяков, но с городом нет автоматической связи, и если примут заказ, то дадут разговор не ранее вечера. Она припомнила: где-то около одиннадцати есть самолет до областного центра, значит, следует позвонить завлабу, он еще дома, и хоть домой ему звонить неприятно, но предупредить надо, он оформит ей отлучку из института на несколько дней за счет отгулов...
А потом она, стремительно собрав вещи, мчалась на такси к аэропорту, тыкалась в разные очереди, пока все-таки не вырвала билет.
В сознании все более и более усиливалась тревога, потому что Светлана знала: если отец решился дать такую телеграмму, то какие-то неведомые ей события пришли к крайней точке, вызвав в нем несвойственное отчаяние. Это была не просто телеграмма, а зов о помощи. Ведь отец еще никогда не прибегал к такому средству.
Самолет взлетел, и теперь ничто не отвлекало Светлану, она откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза, чтобы углубиться в размышления и понять: что ее может ожидать в Третьякове?.. Беда с Антоном. Ну, допустим. Однако же Антон Вахрушев, человек, который согласно документам и ныне считается ее мужем, друг ее детства, одарен яростной честностью и попасть в тюрьму мог лишь по несчастному случаю или недоразумению... Она тут же усмехнулась: гадать о причинах несчастья смешно, когда нет даже намека на факт. Одно ясно — событие и в самом деле крайне серьезно, коль отец так требовательно позвал, посчитав, видимо, что только Светлана может помочь... Да, Антон ей не чужой. Ведь не так уж и важно, что в последние годы они отдалились друг от друга, но ведь было и иное время, когда она не могла жить без этого коренастого крепыша с веснушками на прямом носу, с необычно синими глазами. Она ни у кого больше не видела таких глаз, в них просматривалась глубина, иногда они даже казались черными, но со своим теплом, и не было случая, чтобы отливали холодным блеском; да и лицо у него было странное: казалось, щеки его грубы, но вот он улыбался, и ощущение это исчезало. Антон был таким чуть ли не с детских лет, и в характере его удивительно сплетались упрямство и нежность.
Господи, сколько же мальчишек гонялись за ней в третьяковской школе, она любила их стравливать, и они сворачивали друг другу скулы чаще всего в школьном дворе за сараюшками, где хранились негодные, отжившие свое парты и доски. Один дурачок пырнул соперника ножом, да хорошо — тот увернулся и лезвие вошло в ягодицу, повредив лишь мягкие ткани. Но тогда Светлана всерьез перепугалась да еще получила хорошую оплеуху от отца, а рука у него была увечная, пальцы кривые, и на щеке сразу появился синяк, она его сводила бодягой — опять же по рецепту отца. Он прикрикнул: много крутишь задом, до беды докрутишься. Конечно, и докрутилась... Только назовешь ли это бедой?
Антону ведь было не до нее, у него хватало своих дел, лез в математику, ковырялся в приемниках, читал о море, хотя и не видывал его никогда. Это сбил его с панталыку боцман Вахрушев. Она сама решила идти напролом. Так и сказала себе: «Сегодня!» — и кинулась к Антону, мол, отец просил искупать Ворона, он никому коня не доверял, только Антону, тот умел обходиться с лошадьми.
У любого другого отобрали бы коня, все же шел шестьдесят седьмой год, и никто в городе Третьякове лошадей не держал, но у отца была звезда Героя, да и сам он весь простреленный, покалеченный. Пытались ему всучить машину, он посылал подальше, любил мотаться на двуколке, а где добыл он этого Ворона — никто толком не знал. Петр Петрович Най-дин был в Третьякове настоящий хозяин, и ни исполком, ни райком против него и слова сказать не могли, хотя работал он всего преподавателем математики в техникуме, правда, получал и пенсию, все же он командовал прежде дивизией, и, хоть война уж как двадцать с лишком лет кончилась, но все помнили, кем был на ней Найдин, и понимали, что стоит за таким мужиком, и, если надо было чего-нибудь добиться всерьез, то шли к нему. Кто первый раз его видел, то пугался — лицом темный, с проваленными щеками, а на голове ни одного волоска, гладкая, до черноты отполированная поверхность, и глаза маленькие, как два зеленых тлеющих уголька, нижняя губа разорвана, и потому он немного шепелявил.
Но людей он, наверное, понимал хорошо, видел: кто пришел к нему, как прохиндей, чтобы чего-нибудь урвать, а кто и на самом деле в нужде. Первых быстро спроваживал, да так, что еще суковатой палкой пригрозит, а с другими возился, если надо было — ездил и в область, всё на той же двуколке, там его тоже знали и тоже слушали, да он, бывало, приходил в приемную начальника в пыльной своей одежде и даже если в ней сидел народ, шкандыбал прямо к двери, никого не спрашивая, только палкой постукивал. Если и совещание шло - тоже входил, не ждал; увидит, кто-нибудь ораторствует, поднимет руку, скажет «Передохни!» и тут же выложит, зачем приехал, ну и никто ему ни в чем отказать не мог.
Вот в тот июньский день, когда еще и экзамены-то не кончились, Светлана и Антон поехали верхом за три километра на реку. Светлана сидела на Вороне позади, обхватив Антона за живот, прижималась к его горячей спине и чувствовала — Антон делался как бешеный, и саму ее трясло от нетерпения. Вода в реке еще была холодна, но Антон влетел в нее на Вороне. Светлана взвизгнула, но все же успела соскочить, а потом сидела на берегу, кофточка была на ней мокрой.
Они хорошо помыли Ворона, почистили скребком, щеткой, по всем правилам, как учил отец. Тут вдали загромыхало, и было видно, как надвигалась тяжелая лилово-серая туча, она словно волочила свинцовое брюхо по степи, приминая травы, а может быть, выворачивая их кверху кореньями, словно снимала на большой площади дерн, и под тучей все делалось черно. Антон прыгнул на Ворона, за ним — Светлана, и тут ударило тяжело, будто это самое брюхо тучи влепилось со всего маху о курган, и по земле растекался гул. Светлана еще крепче прижалась, Ворон нес их над цветущими маками, их лепестки гнало вихрящимся ветром, объединяя в неправдоподобно яркие языки пламени, пока впереди не высветилась, разрезая пространство, молния. Она была необычной, совсем не похожей на те, что наблюдала Светлана прежде,— зигзагообразные, а у этой плоский огонь стеной упал вдали, ослепив своим яростным светом все вокруг, и тут же грохотнуло с такой силой, что Ворон заржал, а Светлана закричала: «Ма-а-а-ма1»
Но ей не было страшно, она знала: вот-вот на них обрушится ливень, и ей хотелось, чтобы они мчались через него, сквозь густые полосы дождя, и азарт скачки, никогда прежде не испытываемый ею, охватил Светлану, она закричала что-то во все горло — так и не могла потом понять, был ли это вопль радости или отчаяния, заколотила ногами по бокам Ворона, и тот вынес их на дорогу к каменному полуразрушенному сараю; ворот у него давно не было, да и от крыши осталась половина. Светлана припомнила: здесь когда-то была конюшня, да ее давно разорили. Антон привязал Ворона к крюку, торчащему из стены. Они огляделись, обнаружили остатки нескольких костров — скорее всего то были следы туристов, потому что рядом валялись старые консервные банки, а в глубине — грудки истлевшего сена. Всё же это было укрытие, и они успели в него вовремя. За стенами конюшни выло и громыхало, несло по степи не только пыль дорог, но и невесть откуда взявшиеся листы ржавого железа, фанеры, мятую бумагу, а потом снова ударило, и рванул ливень. Там, где стояли Ворон и Антон со Светланой, не текло, а в другой половине сразу же набежали лужи, они быстро разрастались, но кто-то к воротам прорыл довольно глубокую канаву, а может, она была прорыта, еще когда здесь была конюшня, и вода скатывалась в нее, не достигая сухого места.
— Сильно, а?! — в радостном захлебе воскликнула Светлана.
Он посмотрел на нее, рассмеялся:
— А кто орал «мама»?
Она взвизгнула, кинулась к нему, прижалась горячим телом, и тогда он рванул на ней кофточку, и они повалились на мятое-перемятое сено.
Она сама потом не могла понять, почему так яростно и торопливо все свершалось, будто они боялись — их мог кто-то застать или отогнать одного от другого... А когда обессилели, удивились, что гроза давным-давно прошла и в синем, еще не до конца загустевшем небе над тем местом, где была разобрана крыша, мигают розовые и желтые звезды...
Найдин стоял на крыльце дома, опираясь на палку, держа в руках фонарь «летучая мышь». Он не спустился с крыльца, ждал, пока Антон откроет ворота, заведет Ворона, и только когда конь оказался во дворе, сам пошел к небольшой конюшне. Найдин поднял фонарь, чтобы свет из него упал на лицо Антона. Горящие зеленью, ядовитые глаза блеснули. Найдин неожиданно проворно вскинул палку и со всего маху, точно саблей, ударил Антона по плечу. Как он не перебил ему тогда ключицу — одному богу ведомо! Антон отлетел к воротам, но сознания не потерял. И все обрушилось в Светлане: отец перестал быть отцом, впервые в ней вспыхнула злоба к нему. Он поднимался по ступеням, и те хрустели, как человеческие кости, под его ногами. Когда он поравнялся с ней, Светлана тихо и злобно сказала:
— Ты зверюга! Я тебя не боюсь.
Он прошел мимо нее в дом, но дверей за собой не закрыл. Она сбежала с крыльца, чтобы помочь Антону, но тот уже сам поднялся.
— Постой,— сказала она.— Я с тобой.
Антон ничего не ответил, да ей и не нужен был ответ. Она знала: Антон — ее и они должны быть рядом, никто не может стать ей в этом помехой. Они дошли до его дома. Мать Антона уже спала — наверное, привыкла, что сын приходит поздно.
— Пойдем в твою комнату,— сказала Светлана.
Она сама слазила в подпол, принесла льда, растерла им плечо Антона, потом погасила свет, и они вместе легли в постель.
Их обоих разбудило солнце. Судя по всему, было уже поздно, плечо у Антона распухло, он едва сдержался, чтобы не застонать от боли, но Светлана потянулась к нему в счастливом забвении.
Когда Светлана вскочила с постели, то увидела: по улице шла девчонка и гордо размахивала «Спидолой», гремевшей джазом на весь белый свет. Рядом с калиткой стояла двуколка Найдина.
— Отец приехал,— сказала Светлана.
— Ладно,— кивнул он и потянулся к одежде. Комната матери Антона и горница были на другой половине, их отделяли сени, где стоял умывальник.
— Пойдем вместе,— сказала Светлана, когда они привели себя в порядок.
Антон приложил палец к губам, тихо подошел к дверям горницы, прислушался: за дверью раздавались голоса.
В Третьякове ведь ничего не утаишь, здесь все друг про друга знали. Светлане было известно о прошлом отца больше по рассказам третьяковских обывателей: почему он опять оказался в городке, где родился и рос мальчишкой, хотя у него была квартира в Москве. Найдин вернулся в родимый дом, где проживал его брат — бедолага и пьяница. В сорок седьмом году брат помер, а пришедший в ветхость домик Найдин благоустроил, поселился в нем с молодой женой. Светлана берегла ее фотографию — лицо веселое, приветливое; статная женщина, даже на карточке можно было понять, что под военной формой у нее стройное тело. Светлана слышала от многих пожилых людей: ей, наверное, нельзя было рожать, вроде бы даже врачи ее предупреждали, но она посчитала — здесь, в степном городке, за три года набралась сил, а женщине без детей худо, вот и решилась. Светлана допытывалась об этом у отца, но тот вспоминать о смерти матери не хотел, хмурился, а то, бывало, и прикрикнет.
Но совсем не об этом раздумывала Светлана, стоя перед закрытой дверью. Она знала, что когда во второй раз надолго исчез из Третьякова отец Антона, боцман Вахрушев — уехал к морю, пропал и вестей от него не было никаких,— Найдин пришел к Надежде Ивановне и сказал: плюнь ты на своего непутевого, давай поженимся, мне одному плохо, а тебе и того горше. Та ответила, я своего после войны три года ждала и теперь подожду. Светлана потом, конечно, поняла: к тому времени Надежда Ивановна мужа своего не любила, да и не могла любить, но такой у нее был многострадальный характер, фатальная верность утвердилась с детства, хоть поступала противно разуму своему и даже совести, ведь красивой была она женщиной. Когда сватался Найдин, ей только-только тридцать пять исполнилось, тяжкая работа на заводе да вечные тревоги по мужу и Антону состарили ее.
Светлана взяла Антона за руку и смело отворила дверь, шагнула вперед, чуть ли не задыхаясь от собственной гордости. Они стояли на домотканом половике, а мать Антона и Найдин сидели за круглым столом под желтым абажуром с кистями. Стол был застелен бархатистой ковровой скатертью — ни у кого такой во всем Третьякове не было,— ее Вахрушев-старший привез из плавания. Найдин и Надежда Ивановна пили чай. Петр Петрович раздувал запавшие щеки и, сложив губы трубочкой, дул на блюдце; он и бровью не пошевелил, когда Светлана и Антон вошли в комнату, отпил из блюдца, сказал:
— А меды нынче душистые будут. Такого разнотравья давно уж не наблюдалось.
Он все же был здешний, третьяковский, и многое чего знал такого, о чем сверстники Светланы понятия не имели.
У Надежды Ивановны на какое-то время возник испуг в глазах, она метнула быстрый взгляд на Антона и Светлану и, вздохнув, сказала:
— Садитесь чай пить... Вам ить к двенадцати в школу. Экзамен, стало быть.
— А экзамен,— сказал Найдин,— они, почитай, сдали.
В зеленых глазах его мелькнул желчный отблеск.
— Давай, Антон, будем пить чай,— просто сказала Светлана.
Она села к столу, с привычной проворностью налила ему, себе, потянулась к ватрушкам, с удовольствием откусила и, перехватив сверлящий взгляд отца, сказала:
— Ты чем-то недоволен, папа?
Но Найдин не ответил, и тогда заторопилась Надежда Ивановна.
— Да вот, Петр Петрович, стало быть...— А дальше так и не нашлась, что сказать.
Найдин усмехнулся, достал носовой платок, обтер свою отполированную до черноты голову, на которой выступили редкие капли пота, сказал:
— Можете расписаться хоть сегодня. Я с загсом улажу.
— Мы тебя об этом, отец, не просили. Да и мне — семнадцать. Кто будет нарушать закон?
— Антону восемнадцать,— ответила мать слишком уж торопливо.
Найдин спрятал платок в карман и резко отодвинул от себя чашку.
— Ну, дак и хрен с вами,— неожиданно сказал он.— Как хотите, так и живите. Учишь вас, учишь, а вы...
Светлана рассмеялась, хотя ей вовсе не было смешно, но она так смеялась, что даже, хоть и не к месту было, а мать Антона невольно улыбнулась.
— Что ты, Светочка? — проговорила она.
— Нет, вы поглядите на него, на комдива этого, поглядите! И пусть он вам скажет: сколько маме моей было лет, когда он ее к себе увел. Она ведь так и умерла нерасписанной с ним.
Петра Петровича Найдина вроде бы ничем нельзя было пронять, а тут как открыл рот, так и закрыть не смог, и снова вся его голова заблестела потными каплями. Надежда Ивановна испугалась и замахала обеими руками:
— Да бог с тобой, Светочка... Да что же это ты... Найдин посидел молча, так же молча встал, пошел

к двери, было слышно — отъехала от ворот двуколка. Светлана, прижав руки к лицу, упала на стол и разрыдалась громко и безутешно, ей и в самом деле сделалось страшно, по-настоящему страшно, она любила отца, и то был первый бунт ее против него.

Журнал Юность № 7 июль 1987 г.

Оптимизация статьи - промышленный портал Мурманской области
Категория: Скачка часть 1 | Добавил: Zagunda (01.04.2012)
Просмотров: 778 | Рейтинг: 0.0/0