Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Если ты назвался смелым

Да будет так!

Стройки часто показывают в кино перед началом фильма. Движутся ажурные стрелы кранов. Жадно грызут землю ковши экскаваторов. Оседают под грузом кузова самосвалов. Мужественные лица строителей красиво улыбаются во весь экран.
А тут, за забором, полнейший хаос. Валяются обломки досок, куски кирпичей. Перекрученная, перепутанная ржавая проволока хватает за ноги. Крупный колючий песок набивается в босоножки.
По фасаду дома — выгоревший транспарант со словами: «Здесь строит комплексная комсомольско-молодежная бригада, соревнующаяся за звание коллектива коммунистического труда».
Девчата в неуклюжих брезентовых комбинезонах тащат из недостроенного дома носилки с мусором. Вывалили, подняли столб ядовитой меловой пыли. Идут обратно.
Я иду за ними. Вместо лестницы круто положены доски с набитыми поперек планками. Доски качаются, перил нет, и я жмусь к шершавой, неоштукатуренной стенке. Вот и последний этаж. По обе стороны лестничной площадки — длинные коридоры.
Настежь открыты окна и двери комнат. Веселый, насквозь просвеченный солнцем сквозняк развевает мою юбку. Этот же сквозняк доносит гулкие удары и свист. Кто-то работает в дальней комнате и насвистывает в такт ударам. Потом низкий, глуховатый мужской голос поет негромко:
Если ты назвался смелым.
Чтоб войти в семью мою.
Должен ты отважным делом
Смелость доказать свою...
Иду на голос, заглядываю в комнаты. В последней, опустившись на колено, стоит парень. Легко, будто играючи, заколачивает молотком гвозди в чистенькие, желтые, недавно проструганные половицы. Комбинезон с лямками по плечам, выцветшая, не застегнутая на груди ковбойка. Рукава засучены выше локтей. Вместо кепки носовой платок с четырьмя узелками по углам.
Он то свистит, то мурлычет себе под нос, лихо колотит молотком и ничуть не боится попасть по пальцам. Потянулся за доской и увидел меня. Выпрямился, мгновение смотрел мне в глаза и вдруг улыбнулся. В самой глубине глаз будто зажглись крохотные лампочки и осветили все лицо — широкое, лобастое, блестящее от пота, загорелое. Чуточку дрогнули губы, блеснул косо поставленный остренький зуб, а глаза прижмурились.
— Интересно, да? — спросил он с насмешкой. Молчу, тихонько пячусь к выходу.
— Работу ищешь, что ли? — спрашивает без насмешки, серьезно.
— Да-а,— тяну я.— Вроде того...
— В институт, что ли, не попала? — угадал парень.
— По конкурсу не прошла,— бормочу я, удивляясь, как он угадал.
— Да, нынче без стажа худо. Куда держала-то?
— В строительный. Он присвистнул:
— Вот оно что! Девушки больше уважают литературный. Или медицинский. Наше дело грязное, видишь? — И он отряхнул комбинезон, к которому пристали опилки.— А, в общем, знаешь, неплохое дело.
Чем-то парень очень располагает к себе. Я охотно соглашаюсь:
— Да, неплохое дело.
Парень стянул с головы платок, вытер им потное лицо. Волосы под платком наполовину седые.
особенно на висках. Лицо куда моложе, чем у папы, а столько седых волос!
Пока я смотрела на него и размышляла, сколько же ему лет, парень успел задать мне кучу вопросов, выяснить все, вплоть до Тони.
— Понятное дело,— сочувственно сказал он.— Мачеха — зло в доме. Лучше без них!
Я опомнилась и стала доказывать, что Тоня хорошая, что дело вовсе не в ней, а в том, что негде поставить детскую кроватку.
— Постой, при чем тут кроватка? — перебил он. И тотчас все понял сам: — Ага, понятно...
Я еще раз, уже более подробно рассказала ему все о себе, о папе, о Тоне. Все-таки мне было очень одиноко и очень нужно, чтоб кто-то выслушал и понял меня.
— Папа говорит: отдыхай после экзаменов. А я не могу…
Седой понимающе кивнул, и лицо его осветилось мимолетной улыбкой.
— Вывод такой,— после минутного молчания промолвил он,— надо тебе работу. Так?
— Так.
— И общежитие надо.
Господи, да как же мне самой не пришел в голову такой простой выход?! Мне — в общежитие, а на место дивана — детскую кроватку. Я даже представила себе, как она встанет — беленькая, с никелированными спинками, с шелковой, туго натянутой сеткой.
«Кто же и за какие-такие заслуги даст мне место в общежитии?» — тут же подумала я, и умилительное видение исчезло.
— Пошли,— вдруг сказал седой.— Сейчас «се устроим.
— Что устроим? — не поняла я.
— Все. Работу. Общежитие. У нас, здесь.
Мне представились девчата в комбинезонах, таскающие на носилках мусор. Для того я учила математику, физику, химию?
— Сдрейфила? — язвительно усмехнулся седой.— В контору бы куда-нибудь, где почище, а? Строитель, эх! — И столько было презрения в этом «эх», что мне не оставалось ничего другого, как гордо тряхнуть косами и ответить в тон ему:
— А вот и не сдрейфила! Пошли!
— Ну, смотри! — хитро глянули на меня глаза-щелочки.
— Подумаешь! — храбрилась я. И вот мы спускаемся вниз.
— Где Петя? — крикнул мой спутник на лестничной площадке. Голос его гулко разнесся по недостроенному зданию.— Пе-е-тька!
— В конторку пошел! — тоненько откликнулся девичий голос.
Идем дальше. Очень трудно спускаться на каблуках по этим проклятым шатким мосткам. Колени сами собой подгибаются, руки тщетно ищут опоры. На последнем марше я зацепилась за рейку, и влететь бы мне носом в ящик с жидкой глиной, если бы мой провожатый не подхватил меня сзади. Крепко, надежно подхватил. Я еще и сейчас чувствую на руке, повыше локтя, теплую, гладкую, будто отполированную его ладонь.
Пропуская нас, возле входа остановились давешние девчата с носилками. Передняя — глаза у нее серые, холодные — недобро глянула на меня, словно я успела уже чем-то не угодить ей.
— Привет, Расма! — на ходу бросил седой. Мы вышли во двор.
— Видишь конторку? — показал он мне наспех сколоченный из досок-горбылей сарайчик с косо висящей на одной петле дверью.— Иди туда. Спросишь Грачева. Скажешь — насчет работы.
Как, одной идти к какому-то Грачеву? Опять все рассказывать?
— Иди, иди, не маленькая.— Седой подтолкнул меня.
«Нарочно оставил одну,— думаю я,— чтобы дать возможность удрать без лишнего позора. Конторка стоит у самых ворот. Несколько шагов — и я на улице. Смешаюсь с прохожими. Никто не узнает, что я струсила. А седой... Да кто он такой, чтобы из-за него?..»
Спотыкаюсь на обломках досок, отшвыриваю ногой ржавую проволоку, оступаюсь на кусках щебня. Мелкие камешки лезут в босоножки, под самые пальцы. Я иду. К конторке или к воротам?
Наверно, я все-таки убежала бы, если бы из раскрытых окон дома не донесся полный язвительного
смысла свист. По мотиву я сразу вспомнила слова: «Если ты назвался смелым...»
Вот назло тебе пойду в конторку! Докажу, что не боюсь!
От рывка пронзительно завыла дверь конторки. Спиной ко мне стоял парень, тоже в комбинезоне. Топорщились над ушами узелки носового платка. Разговаривал по телефону. Впрочем, вряд ли ЭТО можно назвать разговором. Он орал:
— Последний раз спрашиваю: будет экскаватор или нет? — Он завершил фразу длинным, замысловатым выражением, от которого у меня загорелись кончики ушей.— На кой...— еще одно словечко такого же типа.— Я говорю, на кой... мне нужен твой
бульдозер?! — Послушал, помолчал, подул в трубку, выкрикнул:— Иди ты... Жаловаться буду, так и знай!— и швырнул трубку.
Ринулся к дверям, едва не сшиб меня с ног. Небесно-голубые глаза под выгоревшими добела бровями и ресницами смотрели так, будто это я не даю ему экскаватор.
— Ну? Чего тебе? — зло спросил он.
Я молчала. Не могла выговорить ни слова под полным ярости взглядом. Тогда он повторил вопрос по-латышски.
— Вы Грачев?.. Меня... Меня к вам послал...
— Ну, кто послал? Зачем? Ох, и мямля же!
— Не знаю... Оттуда...— Я показала на недостроенный дом, угол которого виднелся в окошко.— Такой... пожилой...
— Пожилой? — Грачев недоумевающе пожал плечами.— Нету у меня пожилых.
— Ну... седой такой...
— Ах, седой! Седой имеется. Ну, так зачем он тебя послал?
Собираюсь с. духом, чтоб как можно короче изложить суть дела. Но тут дверь опять завыла, и вошел тот, седой. И все объяснил Грачеву.
— Ты с ума сошел, Славка! — изумился бригадир, и все во мне возликовало: не возьмет! — Эту... эту пигалицу — к нам? — И он посмотрел на меня оценивающим взглядом.
Пигалица! Только этого еще недоставало! Меня называют и хрупкой, и изящной, и даже субтильной — есть такое дурацкое слово. Но «пигалица»?! Это уж слишком!
— Ишь ты,— продолжал бригадир.— На каблучках. С маникюрчиком.
Спрятала руки в карманы: на ногтях в самом деле лак.
— Бантики...— Грачев разбирал меня так, словно я глухая или меня вообще тут нет.
Этого я просто не могла вынести.
— Ну и что? Все это еще ничего не доказывает. Зато... зато...— я мучительно старалась припомнить доказательства моей физической полноценности,— зато я бросила гранату на тридцать метров!..
Такой случай был. По совести говоря, и сама не знаю, как это меня угораздило. Но было это? Было!
И бригадир и Славка при упоминании гранаты дружно расхохотались.
А я запальчиво твердила:
— Да, бросила, бросила! И ничего нет смешного!
— Смотри ты! — одобрительно сказал бригадир, с любопытством разглядывая меня как-то совсем заново.— Вот и возьми такую в бригаду — она враз тут кирпичами всех поубивает. Шутка ли, на тридцать-то метров!
Вот его бы я действительно с удовольствием стукнула кирпичом!
— Тут такое дело...— Славка потянул с головы платок.— Дело, понимаешь, такое...
Ох, как мне не хотелось, чтобы он рассказывал мою историю! Разве Грачев в состоянии понять, что привело меня на стройку? Теперь я убеждена, что пришла сюда с твердым намерением устроиться на работу.
Но Славка не стал рассказывать. Он твердо произнес:
— Надо, понимаешь? — и так посмотрел на Грачева, что тот сразу убедился: действительно надо.
Через полчаса с запиской Грачев, в которой коряво было выведено: «Оформите ко мне. С общежитием»,— я уже стояла в коридоре возле двери с табличкой: «Отдел кадров».
Напротив двери — доска почета. На одной из фотографий — бригадир. Надул губы, сверлит меня взглядом, будто говорит: «Пигалица!»
Рядом — портрет седого. Под ним подпись: «Лучший мастер участка Чеслав Баранаускас». Наверное, литовец.
Я толкнула дверь отдела кадров.

Журнал Юность 04 апрель 1963 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Если ты назвался смелым | Добавил: Zagunda (26.04.2012)
Просмотров: 961 | Рейтинг: 0.0/0