Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Если ты назвался смелым

О любви

К Ганнуле часто приходит парень из нашей бригады — Тадеуш Лукьянчик. Поистине неисповедимы пути, которыми приходит к людям любовь! Рядом с крепкой, крупной Ганнулей Тадеуш просто мальчишка. Худенький, маленький, юркий. Лицо скуластое. Бойкие, веселые, широко поставленные глазки так и стригут по сторонам. А язык! Второго такого нет в бригаде.
С Ганнулей Тадеуш тих и послушен. Придет, сядет, следит за нею преданными глазами. И поддакивает. Что бы она ни сказала,— он согласен.
Расму и Юзю присутствие Тадеуша ничуть не стесняет. Они и переодеться при нем могут. А я гляжу на Ганнулю и Тадеуша и вспоминаю папу и Тоню. Вот же судьба: и здесь я кому-то мешаю!
Однажды мы были с Ганнулей вдвоем, когда пришел Тадеуш. Идти мне было некуда, но я собралась и вышла: пусть побудут вдвоем.
Спустилась в вестибюль, села возле нашей вахтерши тети Мицы в кубовой. За окном шумел дождь. А здесь тепло, уютно, тихо. В топке кипятильника малиновым огнем рдели угли. Тетя Мица, еле слышно позвякивая спицами, вязала. Я раскрыла книгу.
Только начала читать, хлопнула дверь. С хохотом вскочили с улицы насквозь промокшие Расма и Юзя. Кинулись наверх по лестнице.
— Девчата! — окликнула я их.— Не ходите. Там Тадеуш.
— Ну и что? — Расма продолжала подниматься.
— Не надо! — взмолилась я.— Пусть побудут вдвоем!
— Подумаешь, условия им создавать! — рассердилась Расма.— Получат комнату — пусть хоть целый день милуются.
— Правда, не надо,— вмешалась Юзя.— Чем они виноваты? Куда пойдут — такой дождь?
Расма поворчала, но наверх не пошла. Сидели все в кубовой. Тетя Мица шевелила спицами и ласково так на нас посматривала.
С тех пор повелось: Тадеуш на порог — мы куда-нибудь уходим. Расма и сердится иной раз, но уговора не нарушает. Впрочем, и Расма и Юзя вечерами редко бывают дома. А я всегда ухожу, как только появится Тадеуш.
Ганнуля стала ко мне очень доброй. Оказалась она простой, бесхитростной, откровенной. Никогда ни с одной подругой не было мне так легко и просто, как с нею.
Вечерами часто остаемся вдвоем. Я все-таки устаю и охотно валяюсь с книжкой. Ганнуля учится в пятом классе и корпит над учебниками.
Вот и сейчас она, сдвинув широкие брови, писала, зачеркивала, снова писала. Шевелила губами в такт тому, что читала или писала.
За окном лил дождь — которые сутки, как подрядился. За день мне стеганку на плечах пробило насквозь. Намокли косы. И вот я лежу с распущенными волосами. Собиралась пойти к папе — он один, Тоня с братиком еще в родильном доме. Но вымылась под горячим душем, переоделась в сухое, прилегла на полчасика — только косы просушить. А вставать, идти под дождь не хочется. Уютно нам вдвоем с Ганнулей. Мир и тишина.
Тишину нарушил тяжкий вздох. Знаю, что за этим последует, но молчу. Ганнуля вздохнула еще раз, покосилась на меня. Я сделала вид, что увлечена книгой. Снова вздох, еще более горестный.
— Ну, что там у тебя?— Каменное сердце не выдержало бы таких вздохов.
— Арихметика.— Ганнуля развела руками.
Ясно, арифметика. Вечно у нее дважды два получается пять. Ладно, так и быть, помогу.
— Пустяковая задачка,— через минуту сказала я и попыталась коротко объяснить, почему один бассейн наполняется быстрее другого.
Ганнуля смотрела на меня стеклянными глазами: не поняла. Начинаю снова. Даже рисую ей бассейны. С кранами. Из кранов течет вода. Бассейны наполняются. Один раньше, другой позже.
— Поняла?
— Не,— огорченно и чистосердечно призналась Ганнуля.
Вот тупица! В третий раз объясняю. В четвертый. Злюсь.
В конце концов, Ганиуля делает вид, что ей все ясно. Положим, ничего ей не ясно. Но у меня нет больше ни сил, ни слов. Радуюсь.
— Наконец-то! — и ложусь на прежнее место. Ганнуля собирает книжки. Гасит верхний свет. Ложится рядом со мной. Большая, уютная, теплая.
Лежим и болтаем. О любви, конечно. Что может быть интереснее?
Любовь у Ганнули и Тадеуша спокойная, без волнений и переживаний. Впрочем, однажды волнения были: когда распределяли комнаты в «Доме молодоженов». Бригада волновалась за Ганнулю и Тадеуша.
Тадеуш без конца бегал в конторку, звонил по телефону. Возвращался злой и взъерошенный: нет, еще не решили. И только Ганнуля была спокойна.
— Дадут, чего там, своими руками строили, да не дадут.
— Сходите вы, зарегистрируйтесь,— за неделю до сдачи дома советовал Петя.
Но Ганнуля была, как кремень:
— Своего угла нету — и огород городить нечего. Вечером после работы Ганнуля поехала в стройучасток сама: за ключами и ордером.
Вернулась очень быстро. Будто слиняло ее румяное лицо. Вошла прямая-прямая, как палка. Рухнула ничком на кровать — пружины звенели, так она плакала.
Я побежала за Тадеушем. Он как сидел в нижней рубашке, так и кинулся к нам.
Тадеуш говорит на любом из бытующих в бригаде языков: латышском, русском, литовском. Ганнулю утешал по-белорусски:
— Ты ж моя ягодиночка солодэнькая! Земляничника ты ж моя,— бормотал он и гладил ее растрепанную голову, прижимал к своей груди.— Птушечка ты моя...
Это Ганнуля — птушечка!
«Птушечка» залила слезами его чистенькую рубашку. На том все и кончилось. Непорядка Ганнуля терпеть не может. Достала чистую рубашку: все вещи Тадеуша хранятся у нее. Вытирая рукавами неправдоподобно огромные слезы, шмыгая распухшим носом, заставила Тадеуша переодеться. Застегнула пуговицы на груди. Отступила, осмотрела его озабоченно, сказала стоически:
— Будем ждать още!
О своем Тадеуше Ганнуля может рассказывать без конца. Послушать ее — так лучше его и нету. Но Ганнуля хорошо умеет слушать. Задает «наводящие» вопросы: «А он что сказал?», «А он как поглядел?».
Я подробно довожу до ее сведения, как на меня поглядел и что мне сказал строймастер Лаймон Лиспа. С первого дня я пользуюсь его вниманием.
Пройдет мастер утром по стройплощадке. Со всеми очень вежливо, но вот с каким-то холодком поздоровается. А мне поклонится по-особенному. Пожалуй, одному Петьке он кланяется так почтительно.
Петька же старательно «создает авторитет» мастеру:
— Докладываю: состояние дел такое-то. Думаем за день сделать то-то и то-то. Какие будут указания?
Ребята переглядываются и прячут в глазах улыбки: какие же указания? Мастер наш еще птенец, не оперился. Вот годик-другой поработает, тогда другой разговор. А пока его никто не принимает всерьез.
Лаймон часто приглашает меня в конторку — якобы помочь разобраться с нарядами. Первый раз он попросил меня об этом при Славке. Славка сощурился, брови на переносице сошлись. Я шла за Лаймоном, и все мне казалось: Славка смотрит вслед.
В конторке Лаймон заговорил не о нарядах, а о новом кинофильме.
— Я его еще не видела.
— Как? Такой фильм! Слушай, пойдем сегодня. С удовольствием посмотрю еще раз.
Меня никто никогда не приглашал в кино, и я растерялась.
— Договорились? — спросил Лаймон и пожал мою руку.
Вот с этого вечера и пошло. То Лаймон меня позовет в конторку, то вечером пригласит куда-нибудь. Как ты ему откажешь: красивый парень, приятно.
— А что? — комментирует Ганнуля.— Мастер, инженер. Самостоятельный.
Вот по вечерам я и рассказываю Ганнуле о Лаймоне. Но об одном я ей не могу сказать: о том, что Славка, наверно, осуждает меня за это. Сама не пойму — почему-то перед Славкой мне неловко.
Шумит за окном дождь. Тяжелые наступают времена — холодно, ветрено, мокро. Наверно, мы одновременно подумали об этом.
— Давай буду учить на штукатура? — предложила Ганнуля.— Все-таки под крышей.
— Нет. Я на каменщика хочу. Вчера Славка сказал:
— Давай начну учить,— и показал, как держать лопатку-кельму.
И мне очень захотелось, чтобы именно он учил меня.
— На каменщика? — удивилась Ганнуля. Помолчала, подумала и глухо, прямо в подушку, обронила: — Вон что... — подняла голову, посмотрела мне в глаза.— Смотри, девка, не влюбись...
— Ну, чепуха какая! — смеюсь я беззаботно.— Зачем он мне сдался — старый такой? Просто нравится эта профессия.
Оставив без внимания вторую часть моего ответа, Ганнуля села, обхватила колени руками, сказала задумчиво:
— Славка не старый. Ему двадцать семь всего. Он враз, в одну ночь поседел...
Я тоже села. И сердце отчего-то забилось быстро-быстро.
Ганнуля обняла меня. Сама покачивалась и меня качала, как маленькую.
— Славка действительную служил матросом. На катере. Ну, шли куда-то в учебный поход. Ночью. Подорвались на мине. Мало ли их с войны еще осталось? Славку выкинуло в море. Так до утра и плавал. Без сознания, На куртке. У них куртки такие — вата воду не принимает. Утром подобрали, а он седой...— Ганнуля умолкла.
Затененная маленьким колпачком лампа бросала свет только на тумбочку, на часть подушки. Не дождь шумел за окном, не порывы ветра швыряли капли по стеклам — шумело море. Дыбились черные, гривастые валы. Один за другим, один за другим. Кидали бессильно распростертое, с разметанными руками Славкино тело. Такое большое, сильное тело. А теперь слабое, вялое. Откинулась голова. Вода полощет волосы...
— Не надо, Рута, на каменщика,— после долгого молчания сказала Ганнуля.— Трудно и... не надо. Славка у нас такой... Девчат не уважает... Был, знаешь, женат. Ушла от него жена. С тех пор никто не подступись к нему. Не надо, Рута...— В голосе Ганнули тревога. За меня тревога.
Она долго рассказывала мне о Славке: он дружит с Тадеушем.
Но я почти не слушало Ганнулю. Так и стояло перед глазами бурное ночное море. Вода полощет Славкины поседевшие волосы...

Журнал Юность 04 апрель 1963 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Если ты назвался смелым | Добавил: Zagunda (26.04.2012)
Просмотров: 927 | Рейтинг: 0.0/0