Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Первый день нового года

Глава IV Сын

Вечером она мне не позвонила. Я ждал звонка на следующий день. Звонков было много. Звонили ребята, звонил один поляк, звонили из агитплаката, из журнала «Смена». Звонили моей маме, соседям. Узнавали, когда работает прачечная, какое кино идет вечером, просили принять заказ на Ленинград, спрашивали какую-то Люду.
Я поехал к отцу и по возвращении устроил матери форменный допрос: кто звонил?
Ничего похожего.
Тогда утром я ушел в мастерскую. Я писал новую картину. Я работал с редким вдохновением и задыхался от бешенства. Я заранее предвкушал, как приду домой и мать мне скажет: «Тебя несколько раз спрашивал женский голос».
Ну и хорошо, что не застанет дома. Так ей и надо! Еще раз позвонит.
Часа в четыре я слетал в закусочную и поехал на Беговую. Там была выставка (двухдневная) работ молодых ребят. Интересно, вывесили моего «Машиниста»? Я не питал никаких иллюзий. Отнюдь. Но вдруг?..
Картина была давно мною задумана. Я решил написать лихого рабочего парня, хозяина паровоза, который, когда ведет состав, чувствует себя первым человеком на земле! Ему доверена жизнь сотен людей. Он сейчас главный.
Как этого добиться?
Часто изображают планперевыполняющее лицо, вдохновенный взор и тщательно выписывают металлические части паровозной будки.
Или еще вариант: довольная, радостная улыбка. Машинист машет белым платком из окна.
Или просто крупный портрет — цветная фотография. Задумчивые, чуть усталые глаза и т. д.
У меня на полотне тоже появляется паровоз. Он мало похож на машину со всеми своими винтиками, шурупами, колесами, маховиками. И вообще, кажется, он идет не по рельсам. Он скорее напоминает живое существо, которое мчится, закусив удила.
Но самое главное — это машинист. Мне трудно описать его словами (я гораздо легче делаю это кистью). Но, наверно, на неискушенного зрителя машинист поначалу произведет впечатление довольно странное. Дело в том, что я хотел показать в машинисте то, что не укладывалось в привычное понятие цветной фотографии, дающей чисто внешнее изображение человека, и мне пришлось с особой тщательностью прописать главное — глаза, глаза, излучающие радость, напряжение, мысль, а остальное как бы погрузить в тень, размыть в стремительном движении.
И, конечно, я ждал сюрприза. Я считал, что глаза моего машиниста настолько выразительны, настолько верно передают состояние этого рабочего парня, что его невозможно не пропустить на выставку, да и товарищи говорили, что не могут эту картину не выставить. И я все мечтал, как эту картину будут смотреть люди, какие будут споры. Потом мне сообщили: нет, Алехина не пропустили.
Так все время. Пишешь новую картину, несешь на новый выставком. Опять ждешь. Но ведь должна быть справедливость! Ну, может, повезет тебе. Ну уж эту картину обязательно выставят! И снова неудача. Но ты садишься и пишешь новую картину. Воспитание воли и характера. «Нету чудес, и мечтать о них нечего». Выставляются другие работы, менее интересные и более подражательные. Но ты продолжаешь работать, продолжаешь искать.
На стендах висели какие-то пейзажи. Около пейзажей спорили, настоящие ли художники Матисс и Гоген.
Когда я вошел, я сразу услышал:
— Алехин! А его ведь опять не выставили.
Это подчеркнуто громко произнес взрослый мальчик, лет тридцати, из тех людей, которые всегда будут мальчиками. Он явно был рад, что меня не выставили И не потому, что меня не любят, и не потому, что не понимают живопись, а потому, что. теперь он сможет кричать на всех перекрестках: «Вот, зажимают молодых художников!». Есть повод для скандальчика... Такие мальчики мешают работать! Среди них, конечно, есть и честные ребята. Но большинство, мы-то это хорошо знаем,— люди, лишенные таланта и потому старающиеся делать имя на таких вот скандальчиках. Они бойко мажут картины, которых никто не понимает, и чем у них получается непонятнее, тем это считается «модернее». Они, эти крикливые мальчики, и кучка их истеричных поклонников объявляют всех остальных дремучими невеждами. А у самих нет ничего за душой, у них в искусстве нет собственного голоса, они не умеют рисовать, не знают жизни, не любят людей. Но именно они дают повод иным демагогам фарисейски кричать: «Вот посмотрите, какая у нас молодежь!» Но что было мне ответить этому «мальчику»? Я только пожал плечами и сказал: да, мол, действительно не выставили. Плохо.
Потом меня остановил Олег. Олег — хороший художник.
— Старик, ты гигант,— сказал он,— Я видел твоего «Машиниста». Могучий парень! Веришь, что эта его еле прорисованная тобою рука крепка, уверенна, веришь, что он действительно ведет огромный поезд.
Это было сказано искренне и порадовало меня.
— Феликс, наконец-то,— прервал наш разговор один из членов правления. Он отвел нас в угол.— Картина у тебя, Феликс, гениальная. Я вот смотрю и чувствую движение паровоза. Я чувствую, что он мчится со страшной скоростью. Просто ощущаешь свист ветра. А машинист? Такие ребята делают чудеса. И все-таки ты дурак, Феликс. Почему ты писал в такой манере? Ты же знал, что картину не выставят, а тебя снова не примут в Союз художников. Ну зачем тебе лезть на рожон? Напиши что-нибудь обычное, легко доступное всем. Что называется «проходное».
И он назвал примерную «проходную» тему. В это время к нам подошел один из самых молодых членов правления.
— Алехин,— сказал он,— вы огорчены, я понимаю. Но мы не могли выставить вашу картину. В ней вы совершенно отрываетесь от традиций русской классической живописи. Нет, нет, мне лично кое-что в вашей картине, пожалуй, понравилось. Хорошо передана динамика движения, виден характер рабочего. Великолепные глаза. Такие глаза может изобразить только истинный живописец, Алехин. Ну хорошо. Глаза великолепны. Но на картине они привлекают основное внимание. А паровоз? Разве это паровоз? Он летит, как самолет. А разве паровозы летают?
— Так что же, значит, у меня нет права на поиск? — возразил я.
Мой собеседник взял меня под руку и отвел в сторону:
— Алехин, не считайте меня своим недругом. Я. право же, хочу вам помочь. Разве мне было бы не приятно видеть, что вот молодой художник Алехин выставил новое талантливое полотно? Но к чему все эти ваши изыски? Знаете что, мой вам совет: поезжайте в командировку, куда-нибудь на большую стройку, поприсмотритесь к людям, покажите им свои эскизы. Скажите мне, куда бы вам хотелось поехать, я мигом все устрою.
Он говорил это искренне, я чувствовал, что он искренне хочет мне помочь. Судя по его советам, выходило, что перемена климата решает все проблемы.
Потом ко мне подошел полноватый седой человек с узенькими усиками. Он рассеянно шел по залу и чуть не натолкнулся на меня, потом вдруг остановился, посмотрел на меня почти в упор.
— Вы Алехин? Ну что нос повесили? Картину не приняли? Печально, конечно, но скажу по секрету: картина-то не дописана. Есть, так сказать, идея, неплохая идея, но даже для меня, художника, она выражена только наполовину. Вы подчинились пространственной задаче и начисто потеряли предмет. А у нас, живописцев, кроме взаимоотношения предмета и пространства, других выражений идей нет.
Думаете, я не понимаю, что для выражения вашей идеи вам понадобились глаза? Отлично. Но вы молоды и не знаете, что был когда-то на Кузнецком мосту такой фотограф с дореволюционным псевдонимом Паоло. Так вот он, когда печатал фотографии с негатива, все на нем размазывал и оставлял одни глаза или там кусочек носа. И ведь находились поклонники. Преуспевал. Но это ведь был успех фотографа-штукаря, а вы же не фотограф... Пластика и цельность, друг мой, железный закон для нас, художников, и никакое новаторство, слышите, никакое, если это настоящее новаторство, нас от этого не освободит. А если освободит, то ограбит...
Он поискал положенную куда-то по рассеянности шапку, нашел ее, улыбнулся, двинулся дальше, у двери обернулся и помахал мне рукой.
Я приехал домой очень поздно.
— Ну,— спросил я небрежно,— кто-нибудь мне звонил?
— Никто.
Естественно, я долго не мог заснуть. Я очень спокойно обдумывал, как быть дальше. Все, кончилась сказка. А может, ее и не было? Собственно, этого и следовало ожидать. Урок на будущее. Еще один урок. Бесконечная школьная программа. Ну и слава богу! Тебе ли сейчас искать приключения на собственную шею? Пойдет размеренная, обыкновенная жизнь. Распорядок дня. Вернется жена, все постепенно станет на место. Ты не мальчишка, тебе надо содержать семью. Кстати, о деньгах. От гонорара, который ты получил за рисунки в «Смене» и лихо выложил в тот же день перед восклицательным знаком, осталось чуть больше половины. Ясно, не хватит до возвращения «жены. А там? А там потребуется еще больше. Ты же должен был заработать за лето. Значит, нет выхода. Надо лететь в Красноярск. Тебе давно предлагают эту командировку. Что ж, это интересно. Можно привезти много рисунков и напечатать их в разных журналах. Сибирь — всегда нужная тема. Решено. Кончаешь картину, платишь за мастерскую вперед за сентябрь, двадцать дней на казенных харчах, приезжаешь и становишься Чарли-миллионщиком. Чарли-миллионщиком на два месяца. Но это очень здорово. А там что-нибудь придумаем. Значит, улетаешь. Через неделю. Нет, за два дня надо кончать все дела — и к черту из Москвы. Свежий воздух укрепляет нервную систему. Перед отъездом хорошо бы разбить телефон. Свести старые счеты. Ты взрослый человек, ты должен думать о семье. Вдруг, не дай бог, что-нибудь с отцом?
Часа в три я все-таки усмирил подушку и заснул.
Рано утром меня разбудили телефонные звонки, я поехал по делам, оформил командировку, пообедал в издательстве и отправился в мастерскую. Хозяйка, молодая дворничиха, была изрядно удивлена, когда я ей вдруг выложил деньги за сентябрь.
Я приготовил краски. Но работа не шла. Все казалось мне искусственным и фальшивым. И вообще, кому это нужно, что я пишу? Ну, ребята скажут: «Ничего, старик, здорово». Ну, жена вздохнет. И?
Комната вся обвешана моими рисунками. В углу груда холстов. А дальше? Хозяйка и так вынесла всю мебель, оставила только стол, стул и диван. Скоро и они будут мне мешать.

Но я не люблю уезжать, оставив что-нибудь неоконченным. Замазать картину? Не психуй! Вот на Енисее подлечишь нервы.
Я лег на диван, закрыл глаза и словно провалился.
Не помню, отчего я проснулся. Ира сидела на единственном стуле и рассматривала рисунки.
Я «стал, причесался, и, пока я проделывал всю эту гимнастику, я готов был задать тысячу вопросов. Потом я подошел к выключателю и зажег верхний свет.
— Хотите чаю? — сказал я.
— А у вас есть чай?
— У хозяйки есть чайник
Я пошел на кухню и зажег газ. Потом вернулся.
— Что на улице? — спросил я.
— Дождь.
Я достал из-под стола стаканы, пачку сахара, одну маленькую ложку.
— А чей это портрет? — спросила она.
— Это портрет моей жены.
Я пошел на кухню и принес маленький чайник и потом большой чайник.
— Хорошая,— сказала она, указывая на портрет.
— Ее, к сожалению, нет в Москве.
Мы молча выпили чай. Я убрал стаканы и вынес чайник. Потом я приготовил кисти.
— Я вам не помешаю? — спросила она.
— Нет, если хотите, оставайтесь.
Я начал что-то мазать красками. Она встала.
— Знаете,— сказал я,— давайте быстро набросаю ваш портрет. Это вас задержит максимум на полчаса.
Она села. Я отложил кисти, достал фанеру, прикрепил лист ватмана, взял карандаш.
— Не шевелитесь,— сказал я.
— Вы любите свою жену? — спросила она.
— Я очень люблю свою жену, свою дочь, свою маму, столицу нашей Родины — Москву, нашу страну, нашу землю, все девять планет нашей солнечной системы, наш Млечный Путь и даже ту, соседнюю галактику, которая проглядывает в созвездии Кассиопея. Впрочем, насчет созвездия я точно не помню.
Через двадцать минут я кончил рисунок.
— Вот,— сказал я,— возьмите на память. Она продолжала сидеть.
— Это ваша комната? — спросила она.
— Нет, я ее снимаю.
— Что, у вас негде работать?
— Да. Я живу в перегороженной комнате. В свое время отцу давали квартиру. Два раза предлагали. Он тогда был большим начальником. Но отец мой старой закалки. Идеалист. Каждый раз подвертывался человек, который больше нуждался, и отец отдавал ему свой ордер.
— Ваш папа, где он сейчас?
— А сейчас он в больнице. Я от него ехал, когда встретил вас.
— Ну, вы продолжайте — сказала она,— я вам не помешаю.
— Если вы не устали, я еще раз вас нарисую,— сказал я.
Я кончил рисунок, свернул лист и протянул его Ире.
— Возьмите на память. Но сегодня у меня нет денег на ресторан. Я могу предложить вам только чай.
— Вас никогда не били? — спросила она.
— Нет.
— Странно.
— Давайте я еще раз вас нарисую,— сказал я.
— Нет,— сказала она.— У меня было скверное настроение, и я спустилась на пароходик, чтобы сидеть у борта и смотреть на воду. Но когда я пришла на корму, я подумала: какие сумасшедшие глаза у этого парня. Кстати, в тот раз у меня были с собой деньги.
— Вы слишком много говорите, — сказал я,— пойдемте лучше в кино.
Мы пошли в ближайший кинотеатр. В зале было много свободных мест. Это была самая интересная картина из всех, что я видел, потому что мы сели на последний ряд, и, как только потушили свет, я стал целовать Иру и открыл глаза только тогда, когда фильм кончился.
— Надо бы чего-нибудь поесть,— сказал я, когда мы вышли на улицу.
— Зайдем в магазин,— сказала она.
Мы купили булку, сыр, банку консервов (кильки в томате) и бутылку пива, а потом вернулись в мастерскую.
И тут я уж ничего не мог с собой поделать. У меня дрожал голос, дрожали руки. Я с трудом открыл консервы.
Я говорил какие-то несвязные фразы и вдруг начинал смеяться.
И потом я вышел на кухню, подставил голову под холодную воду и насухо обтерся полотенцем. Я вошел строгий и подтянутый.
— Слушай, Ира, у меня не будет денег, чтобы отвезти тебя на такси. А Моссовет следит за нашей нравственностью. Троллейбусы до полпервого ночи.
— Садись! — сказала она. Я хотел к ней подойти.
— Нет,— сказала она,— садись. Ты можешь посидеть спокойно?
Я сел. Она молча смотрела на меня. Я хотел встать.
— Сиди,— сказала она.
Я чувствовал, что опять меня охватывает дрожь, и если так пойдет, то меня начнет раскачивать и я свалюсь со стула.

— Слушай,— сказал я, — спроси у меня что-нибудь о жене, о ребенке, о зарплате, о том, сколько я денег получу вот за эту мазню.
— Ты не можешь помолчать? — сказала она.
— Могу,— сказал я,— фига два от меня теперь дождешься хоть единого слова. Я буду нем как саратовский холодильник, как ведро воды, как собрание членов общества креста и полумесяца неопределенного цвета.
— Теперь можешь подойти,— сказала она.
— Романтика, — сказал я.
— Кретин,— сказала она.
Я постепенно транжирил командировочные деньги. Сначала я решил, что мне хватит два рубля в сутки. Потом — полтора рубля. Потом я подумал, что как-нибудь выкручусь, и свел свой будущий рацион к рублю двадцати копейкам.
Маме я говорил, что мне надо кончать картину. Впрочем, я человек самостоятельный, и она особенно не допытывалась, почему я все откладываю с отъездом.
Конечно, я не работал. Я целые дни лежал на диване, ни с чем не думал, ничего не делал. Я ждал Иру. Ей приходилось труднее. Я уж не знаю, что она говорила дома, когда появлялась там только на вторые сутки.
А у меня было очень много дел. И надо кончить картину и заехать на Беговую, домой...
Наверно, все думали, что я здорово работаю. Ребята даже перестали ко мне заходить, чтоб не мешать.
А я, стыдно признаться, я лежал целые дни, уткнувшись в подушку. Может, я о чем-то и думал, может, просто дремал — не важно. Я ждал Иру.
Иногда я вскакивал. Хватит. Ты не ребенок. Возьми себя в руки. Ты должен работать.
Я брал чистый лист ватмана... и начинал рисовать Иру. И ничего у меня не получалось.
Вот, ты считаешь себя художником. Ты знаешь, что и как. Ты разбираешься в сюрреализме и экспрессионизме. А просто портрет девушки ты не можешь сделать. Но разве можно ее нарисовать? Бред собачий, а кого нельзя нарисовать? Ну в чем же дело?
И вдруг я смотрел на часы и замечал, что сижу уже так часа два, не сдвинувшись с места, и не могу вспомнить, о чем же я думал все это время.
Потом шли опять какие-то провалы. Потом передо мной вставала картина. Огромное, спокойное, чуть плещущееся море без горизонта. Но море не синее, а серое. Светло-серое, солнечное. Какие-то шарики или ролики в моей голове начинали крутиться и профессионально набрасывать картину этого моря. Но ничего не получалось. Огромное, светлое, блестящее море без горизонта. Оно не вмещалось ни в какие рамки.
Хватит, Феликс, ты взрослый человек. Она обыкновенная девушка. Обыкновенная. Две ноги, две руки. Понял? Сколько ты таких видел? Каких? С двумя ногами, с двумя руками? Нет таких. Таких больше нет. И не было и не будет. Каких таких? С двумя ногами и с двумя руками? Перестань. Но она обыкновенная. После школы — институт. Летом работала переводчицей. Этим летом она решила отдыхать. Еще бы, есть возможность. Пала и мама плюс дача. Ей не приходилось с восемнадцати лет зарабатывать деньги. Да, с восемнадцати лет ты уже приносил деньги домой. А она? Она еще ничего не испытала и ничего не знает. И знает больше, чем ты.
И так до бесконечности. Милое препровождение времени, не правда ли?
Когда она приходила, я не мог встать. Я лежал и смотрел на нее.
— Сумасшедший,— говорила она,— если бы я тебя не знала, то испугалась бы твоего взгляда. Ты опять бездельничал? Нет, так не пойдет. Тебе надо срочно уезжать. Увидеть другой мир, других людей. Что, ты еще не был на улице?
Она садилась возле меня. Я брал ее руки, притягивал их к своим губам.
— Чудо мое,— говорила она,— смотри, ты скоро перегоришь.
А я смотрел ей в глаза. Мне ничего не надо было. Только чтобы она никуда не уходила. Только бы смотреть на нее.
Мой орудовец наглухо закрывался в своей будке и делал вид, что все происходящее его не касается. Я забывал о его существовании.
Но когда Ира уходила, он появлялся, сверкая начищенными пуговицами на новом мундире, держа под мышкой большой том «Правил уличного движения».
— Ну,— говорил он ехидно,— так что же будет дальше?
Зажмурившись, я выбегал из дома.
От Красноярска я уже не мог отказаться. У меня не было денег, чтобы вернуть аванс, полученный на поездку.
Перед моим возвращением из Сибири в Москву с Украины приезжает моя семья. На двойную жизнь я не способен.
И тогда?
Был куплен билет. Самолет уходил на следующий день, утром.
Вечером я поехал к отцу.
В коридоре молоденькая сестра (по-моему, ее звали Надя), потупившись, прошла мимо.
Так повторялось каждый раз. Однажды я резко оглянулся. Она смотрела мне вслед.
Отец был очень плох. Он с трудом, не поднимая головы, протянул мне руку. Лицо его осунулось. Глаза были тусклыми.
— Привет,— сказал я бодро.— Я принес тебе три лимона.
У нас с ним такая манера разговора. Как будто он чуть-чуть прихворнул и скоро встанет, и вообще ничего особенного.
— Хорошо,— сказал он тихо.— Положи в тумбочку.
— Я завтра улетаю в Красноярск,— сказал я.— Большая командировка.
Я стал подробно рассказывать. Я чувствовал, что надо что-то говорить. Я боялся молчания.
— Хорошо,— сказал он.— Тебе надо ездить. Красноярск — большой промышленный город. Там интересно.
— Что с операцией? — спросил я.
— Отложили. Может, вернется мой врач. Пока, говорят, не страшно.
— Слава богу,— сказал я.— Ты знаешь, я привез тебе письмо с Украины.
Я дал ему письмо. Я знал, что он очень любит мою дочь. И жена это знала. Она написала подробное письмо о Маше и в конце зарисовала контур ее руки.
Он долго читал письмо.
— Машенька стала большой девочкой,— сказал он.— Уже кричит: «Мама, мышонок проснулся!»
Это было написано в письме.
— Да,— сказал я, — большая девка, бьет своего двоюродного брата.
Это тоже было написано в письме.
Мы помолчали. Я встал и подошел к окну. По садику гуляли выздоравливающие в синих пижамах. Слева стояло одноэтажное серое здание. Это был морг. Я сразу отошел от окна и сел на стул.
— А ты читал Программу партии?
Отец у меня иногда любит задавать неожиданные вопросы.
— Читал,— сказал я.
— Ну?
— Ничего,— сказал я.
— А я уж, было, помирать собрался, а прочел — нет, жить хочется, хочется все это увидеть своими глазами.
— Ну,— сказал я бодро,— конечно, увидишь.
— Мама мне говорила, что у тебя роман с какой-то девушкой.
Вот это номер! Однако агентура работает. Тут явно не обошлось без моей хозяйки.
— Да,— сказал я.— Я ее люблю.
— Ты знаешь, как я отношусь к твоей жене и к Машеньке. Но ты подумай. Не делай той ошибки, что сделал я. Ведь ты знаешь, что я...
— Да,— сказал я очень быстро.— Я все знаю.
Я знал эту женщину. Ее звали Фаня Борисовна. Она была, очевидно, хорошей женщиной. Но что-то в ней меня раздражало.
— Понимаешь, лапа,— сказал я,— все это очень сложно. Вот буду в командировке, все обдумаю.
— Надо обдумать,— сказал он.
Мы помолчали. Я мучительно соображал, что бы еще рассказать. Невольно я взглянул на часы. До отлета самолета оставалось семнадцать часов.
— Ты, наверно, торопишься? — сказал он.
— Нет,— сказал я,— я еще посижу.
— В чем ты едешь? — спросил он.— Там, может быть, холодно.
— Не волнуйся, там жарко. Но я возьму с собою свитер.
Конечно, я и не думал его брать.
— Когда ты прилетаешь в Москву?
— Наверно, тридцатого августа, а если там будет очень интересный материал для работы...
Вдруг я увидел, как он побледнел и словно судорога свела его лицо. Он отвернулся и вытер глаза. Я знал, что это означает.
— Позвать врача? — спросил я.
— Не надо. Иди, Феликс, я устал.
— До свидания,— сказал я,— выздоравливай.
На углу я схватил машину и примчался в мастерскую.
— Ирка, милая,— сказал я,— как хорошо, что ты здесь.
Она улыбнулась.
— Что там?
— Ничего,— сказал я,— по-прежнему.
— Ну, не хочешь, не говори. Тут я не выдержал.
— Собачья жизнь! — кричал я.— Так нельзя. Так не может быть. Какие-то столетние старухи до сих пор спят на пуховиках. А тут?.. Он всю жизнь мучился. Его резали и кромсали. Он все время болел и все время работал. Но хоть бы под конец стало легче! Я убежал от него. Я не могу там быть. У него дикие боли. Ничего нельзя сделать. Такая была тяжелая жизнь, так хоть бы сейчас, под конец, стало легче! Это нечестно. За что? Ведь он делал только хорошее людям. Был бы бог, он бы не допустил этого. Так нельзя! Так нечестно! Это просто несправедливо!
Я заплакал.
Потом мы пошли в какую-то паршивую забегаловку и здорово выпили.
Ночью мы почти не спали.
В кассе Аэрофлота Ире долго не продавали билет на автобус. Провожающим нельзя. Так и не продали. Тогда мы просто сели в автобус. У нас даже билета не спросили.
Уже все пассажиры вошли в самолет.
— Я напишу тебе письмо,— сказал я.
— Нет, не надо,— сказала она.— Ты там чего-нибудь напридумаешь, не надо. Лучше приезжай скорее.
— Да,— сказал я, — ты знаешь, где лежит ключ. Если тебе понадобится комната, пользуйся, не смущайся.
— Обязательно,— сказала она.— Я сейчас приглашу туда весь летный состав аэропорта Внуково, всех шоферов автобусов и таксистов. Мы хорошо повеселимся.
— Привет Игорю! — сказал я.
— Какому?
— Тому, что ждал тебя тогда с билетами в кино.
— Хорошо, передам. Его, правда, звали Эдик. Я ужасно по нему соскучилась. Скорее бы ты улетел.
В самолете я нашел свое кресло, сел и потянулся к окну. Ира все еще стояла. Потом пошла. Остановилась. Обернулась. Я помахал ей. Но она меня не увидело.

Журнал Юность 2 февраль 1963 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Первый день нового года | Добавил: Zagunda (24.04.2012)
Просмотров: 940 | Рейтинг: 0.0/0