Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Первый день нового года

Глава VI Сын

Я раскрыл, глаза. Самолет шел низко над горами. Казалось, что летим над лугом. Деревья — как травы.
Скоро земля потемнела, и замелькали огни Красноярска.
В переполненном троллейбусе я понял, почему москвичи вежливы и рассудительны. Машин в Москве много — одна ушла, другой дождешься. А сибирякам не до хороших манер. Остановился троллейбус — прыгай, другого — ждать полчаса.
Мне был забронирован двухместный номер. Вторая койка пустовала. Она была тоже забронирована.
В вестибюле на чемоданах скучали приезжие. В окошке у администратора красовалась табличка:
«Свободных мест нет».
Сейчас в Москве — семь вечера. Здесь — полночь. Я выспался в самолете и не знал, что же мне делать.
Я начал думать об Ире, но чем больше думал, тем увереннее приходил к выводу, что самое лучшее — пока об этом не думать.
И тогда я вспомнил больницу. У отца опять начался приступ. Я правильно сделал, что ушел от разговора. В его положении сейчас не надо нервничать. Опять приступ! Еще один.
А может, надо было с ним поговорить?
Ведь мне очень многое надо узнать. Кто мне расскажет о том времени, как не мой отец?
Я хочу понять, как же там было на самом деле.
Кажется, нет ничего естественнее, как прийти и сказать: «Попа, расскажи мне о первой пятилетке».
Просто прийти и попросить. Идиллическая картина. Душевный разговор отца с сыном.
И самое главное, я очень хочу его послушать, а он — мне рассказать.
Но это немыслимо. Я скорее умру, чем произнесу такую милую фразу: «Дорогой папа, расскажи мне о первой пятилетке». И даже если все пойдет вверх ногами и я вдруг сумею выговорить эти слова, отец на меня посмотрит, как на сумасшедшего. Настолько это не вяжется с моим характером. Боюсь, что он тут же мне сунет градусник и вызовет врача.
Иногда мне кажется, что я не понимаю отца, иногда — наоборот, ясно вижу, о чем он думает.
Однажды я пришел к нему на работу. В приемной было много посетителей. И тут же сидел один из его сослуживцев, полный, солидный старик. И все его робко о чем-то спрашивали и почтительно выслушивали его ответы.
Появился отец, сел за свой стол. Вокруг него столпился народ, и сослуживец начал что-то важно докладывать.
— Замолчите,— громко прервал его отец,— дайте мне выслушать человека!
Солидный, толстый старик покраснел и смутился, как мальчишка.
Потом я спросил отца, почему он так резко прервал старика.
— Сергеева, что ли? Он просто дурак!
Может быть, отец был прав, но я никогда не забуду беспомощного взгляда старика и того холодного равнодушия, которым сразу прониклись все посетители к сослуживцу моего отца.
И другой эпизод. Опять же давно это было. Я пришел из института, и мать сказала, чтоб я бежал к отцу на работу и помог ему дойти до дому. На улице подморозило, люди скользили, и отец, когда шел на работу, упал.
Была сильная гололедица. Мы двигались медленно, и я, собственно, ничем не мог помочь, только следил за тем, чтобы резиновые набалдашники костылей не попадали на явный лед. Вероятно, утром отец сильно ушибся, но, конечно, он ничего мне не говорил и только изредка с раздражением просил, чтоб я не мешался под ногами.
Мы остановились у перекрестка. Проехал «ЗИЛ». С шофером сидел холеный мужчина, смотревший в окно ничего не замечающим взглядом.
— Вон проехал Паша Тимофеев,— вдруг сказал отец,— он работал у меня в отделе.
Больше он ничего не сказал. Но мне стало очень обидно за отца. Почему это Паша Тимофеев должен кататься в машине, а отец ковыляет пешком по льду? Ведь он, наверное, заслужил большего.
И вообще, как получалось, что отец так и остался средним совслужащим? Он же был когда-то большим работником. И ведь он хорошо работал, ведь он был очень способным — это я знаю по рассказам его старых товарищей. Из-за того ли, что он, как проверенный солдат, был на самых сложных участках фронта и никогда не думал о себе? Или тут были другие причины, которые помешали ему? Или он сам не захотел в определенное время находиться на руководящих постах?
Кто мне это объяснит?
Странно, меня интересует он, а его интересую я. Я знаю, он никогда не будет говорить о себе, но очень хочет узнать все про меня.
Да и я сам хочу многое ему рассказать.
Это не так просто. Нужна спокойная обстановка. Нужно обоюдное желание выслушать друг друга, а не только высказаться самому.
Например, если бы он теперь сидел в моем номере. Если бы вторая койка была забронирована для него. Мы же должны хоть раз поговорить по-настоящему!..
Старая песня. Отцы и дети. Отцы не понимают детей. Это неверно. Вы должны нас понять.
Каждое поколение особенное. Но на наших глазах совершается переход человечества из одной социальной формации в другую.
Вероятно, именно мы будем сдавать самый серьезный экзамен, которому когда-либо подвергался род людской: быть или не быть жизни на Земле?
Конечно, поколения разные. И в нашем поколении есть такие, что плывут по течению, стоят в стороне, лишь бы не думать — пускай все решается без них.
Но под словами «наше поколение» я разумею думающих людей.
Конечно, между нами существует много различий. И если у человека стоит вопрос не «как жить», а «как пообедать»... В общем, ты понимаешь, о чем я говорю!
Я говорю о рабочих и художниках, артистах и инженерах, шоферах и врачах, которых не только волнует извечный фаустовский вопрос: как жить, зачем жить,— но которые делами своими хотят ответить на этот вопрос.
Мы, молодежь мира, внешне очень похожи, несмотря на то, что все мы очень разные.
Мы одновременно сузили брюки, укоротили волосы и юбки. Мы тянемся вверх на высоких каблуках и заостряем носы ботинок.
Да, мы очень разные. Иногда кажется, что мы с разных планет. Мы люди разных идеологий. Мы отвергаем их практицизм, а они не могут себе представить, как наши ребята добровольно покидают большие города и едут на целину и новостройки.
Неужели мы не поймем друг друга? Ведь это же так важно: мы все вместе отвечаем за будущее мира!
Одни и те же мелодии популярны во всех странах. Мы смотрим современные фильмы, читаем современные книги. Мы хотим быть космонавтами, мы беспокоимся о маленьких детях во ржи. Мы встречаемся на дорогах Мексики и Алтая, на улицах Парижа и Таллина, в джунглях Амазонки и в Чукотской тундре. Нам есть о чем поговорить и поспорить на фестивалях и форумах.
Мы все были свидетелями больших событий. Мы воспитаны на этих событиях. Пока мы росли, была война и погибло почти пятьдесят миллионов человек. Они погибли для того, чтобы защитить наше будущее и нашу жизнь.
Но это трудное и героическое время мы плохо помним.
При Сталине нам вдалбливали: у нас все хорошо, все отлично.
У нас самая богатая страна.
У нас самый мудрый вождь. Он убережет нос от всех бед.
У нас — детей — самое счастливое детство.
Наши колхозы — самые зажиточные.
Наша одежда — самая красивая.
Все этому верили. Я знаю, отец, ты мне скажешь: как вы могли не верить? Ведь у нашего народа много героических дел: Днепрогэс, Магнитогорск, Комсомольск-на-Амуре, папанинцы и т. д.
Это все правда.
Но в то же время колхозники получали иной раз за все лето сотню старыми деньгами. А после XX съезда мы узнали о трагедии тридцать седьмого года, о трагедии первых дней войны, о ленинградском деле.
Представляешь, как это подействовало на всех нас, особенно на самых молодых?
Ты можешь заявить: вы впали в нигилизм. Нет. отец, тут и проявилась разница между нами и нашими сверстниками из буржуазного Запада.
Мы поняли, что поколение наших отцов — именно вы — нашло мужество раскрыть все ошибки и злоупотребления прошлого.
Ты часто говоришь о тех огромных успехах, которых добилась наша страна, наш народ, наша партия.
Мы не слепые, мы это знаем и видим.
Да, мое поколение уже стало взрослым. Мы поняли, что после десятилетки надо работать и учиться, что работать — это счастье, и что жить можно не в одной Москве, и жить надо не только для себя, а для людей. У нас есть специальности, у нас есть свое место в обществе. Более того. Большинство из нас нашло свою первую любовь. Мы женились, остепенились. Точка. Вот здесь обычно кончаются все романы. Человек созрел, теперь ему остается жить-поживать да добра наживать!
А для нас все только начинается. Кто мы: «фишки или великие, лилипуты или поэты?»
Как нам жить дальше? Как нам продолжать дело отцов, не повторяя их ошибок?
Последствия культа личности не исправишь, ограничившись только изъятием портретов и переименованием городов.
Культ личности — это инертность мышления, это боязнь думать самому, это мечта о тишине и ненависть к новому.
Мы не хотим быть толпой — «все как один», безголосой фигурой на шахматной доске большой политики. Мы хотим сами понять, «что такое хорошо и что такое плохо». Мы не хотим быть маленькими винтиками. Ведь коммунизм начинается тогда, когда человек перестает чувствовать себя бесправной деталью большой машины, когда он считает себя хозяином всего и знает, что ему доверяют и прислушиваются к его мнению, и прислушиваются по-настоящему.
. Мы хотим, чтобы нам доверяли, чтобы у нас было право на поиск.
Ты помнишь, отец, историю моего товарища, Сережи?
Он вернулся из Донбасса и привез превосходную картину «Шахтеры».
...Уставшие, черные от угольной пыли, еще не остывшие от напряженного труда, молодые ребята вразвалку шагают по залитой весенним светом дороге. Контрасты черных лиц с ослепительным светом дня, следов усталости с затаенными улыбками вполне довольных своей трудовой судьбой людей, темных терриконов с полосой голубого неба делали картину выразительной и по-настоящему жизнеутверждающей.
На выставкоме Сереже категорически заявили: много темного. Не типично для нашей действительности. И кто-то из «китов», имевших тогда вес, предложил — чтобы картина пришла в «равновесие» — поставить рядом с шахтерами девочек в белых платьях, которые вручают рабочим пышные букеты цветов.
Сереже хотелось, очень хотелось хоть раз выставиться перед большой аудиторией. И он... подчинился.
А зрители шли мимо этой картины — холодные, у равнодушные, останавливаясь разве только для того, чтобы отпустить пару иронических замечаний по поводу ангелочков с цветами. И хотя картину эту воспроизвел один очень распространенный иллюстрированный журнал, все же она с треском провалилась. И Сережа тогда сказал: «Меня как будто растоптали».
А потом написал такую же картину. А ведь он был способным художником!
Хорошо, что другие наши ребята не сломались.
Мы любим свое дело, и мы хотим, чтобы живопись в нашей стране стала такой же настоящей, как наша лучшая архитектура, поэзия, проза, как наши лучшие фильмы, как наши разнообразнейшие науки, особенно физика; чтобы живопись помогала людям жить, чтобы она звала и воспитывала, а не была равнодушной, раскрашенной фотографией, мимо которой проходят с холодным сердцем.
Ты мне всегда говоришь, что я все отрицаю огульно. Это не верно! В нашей современной живописи много хорошего: Сарьян, Нисский, Дейнека, Чуйков — отличные художники старшего поколения. А Пророков, Мухина, Шадр. Нет, не о них речь. Когда появилось столько талантливой молодежи, когда получили признание новые приемы изображения, нельзя пользоваться только старыми. Древние создавали прекрасные здания из тесаного камня. Но кому придет в голову использовать тесаный камень сегодня, в век бетона, стекла и алюминия?
Как видишь, отец, мы с тобой и не очень разные. Просто мы на различных участках одного и того же фронта.

Журнал Юность 2 февраль 1963 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Первый день нового года | Добавил: Zagunda (24.04.2012)
Просмотров: 784 | Рейтинг: 0.0/0