Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Первый день нового года

Глава VII Отец

В свое время меня спасла чистая случайность. Когда я был парторгом на военном заводе, главным инженером там работал некто Балдин, хороший специалист, но человек высокомерный, не считавшийся с интересами рабочих. В конце месяца люди «вкалывали» без выходных. Сверхурочные часы... Техника безопасности была запущена, новое оборудование внедрялось слабо.
На одном партийном собрании мы резко критиковали Балдина. Бюро объявило ему выговор.
Вскоре он неожиданно пошел на повышение. Его назначили главным инженером главка.
Тогда я сказал секретарю парторганизации:
— Сергей Иваныч, спрячь протоколы собрания в сейф. Документы эти не очень приятны для Балдина, а он теперь начальство и постарается их изъять.
Потом меня перевели в один из трестов химической промышленности.
В тридцать восьмом году меня неожиданно освободили от должности. Управляющий говорил со мной очень странно, вторая фраза у него противоречила первой, а глаза бегали.
Через неделю меня вызвали в горком партии.
— Вы работали с Балдиным?— спросили меня.
— Да.
— Вы знаете, что Балдин оказался врагом народа?
— Нет,— сказал я,— никогда бы не подумал.
— А как вы к нему относились?
— Понимаете, все, что я сейчас буду говорить,— ответил я,— вас не убедит, но если вы возьмете из сейфа завода протоколы партийного собрания, то кое-что вам станет ясно.
— Хорошо, ждите.
Меня вызвали через несколько дней. Со мной говорили уже другим тоном. Я приехал в трест. Управляющий выбежал из кабинета навстречу мне.
Спустя еще пару дней я был назначен и. о. заместителя наркома.
Теперь я часто думаю о Балдине. Он был хорошим инженером и плохим руководителем. Его надо было снять с высокого поста, но не расстреливать! Я не мог его спасти, но чувствую за собой вину. Ведь я оказался игрушкой в чьих-то руках.
Странное это было время. Мы все внимательно следили за сражениями в Испании и Китае, возмущались еврейскими погромами в Германии и Польше, волновались за папанинцев, приветствовали Гризодубову и Раскову, ожидали открытия очередной линии метрополитена, расширяли улицу Горького. Вводились в строй новые заводы и фабрики. Магазины были полны продуктов. Мы ругались, что не хватает калош. Германия захватила Австрию. Около Мурманска разбился дирижабль. Погиб Валерий Чкалов. Вышел фильм «Богатая невеста». Московский автозавод перевыполнил план. Вот чем мы жили в то время.
И еще были так называемые враги народа. И мы верили, что они существуют. И мы верили, что бывшие руководители нашей промышленности, огромных краев и областей продавались за двести долларов иностранной разведке.
Теперь я часто думаю: почему многие старые большевики, люди, прошедшие царскую ссылку и тюрьмы, признавались во всех нелепых обвинениях, которые против них выдвигали?
Кроме всех фактов, которые сейчас проясняются, по-моему, играло роль еще одно обстоятельство. Они знали: чем чудовищнее будет обвинение, тем скорее в будущем должна проясниться его вздорность.
Можно поверить, что старый большевик в разгар партийной борьбы хотел сместить Сталина с поста генсека. Но что этот же большевик, кроме того, в восемнадцатом году устраивал заговоры, организовывал убийства, поджигал склады, портил оборудование, подсыпал яд в зерно, отравлял маленьких детей, завербовался одновременно в английскую, американскую, французскую, немецкую, японскую, польскую, бразильскую и иранскую разведки и обещал отдать другим странам Украину, Белоруссию, Крым, Кавказ, Дальний Восток,— в это сейчас не поверит даже школьник третьего класса.
По-моему, основным документом для реабилитации многих таких большевиков служат выдвинутые против них обвинительные заключения...
А долгое время мы этому верили. Верили потому, что логика борьбы действительно может привести во вражеский стан.
Я понимаю, почему сейчас молодые ребята стараются все проверить на личном опыте, прощупать, осмотреть со всех сторон, но меня возмущает, когда иной раз брюзжат: это плохо, то плохо. Если бы мы тогда обращали внимание только на недостатки! Я уже не говорю о первых годах разрухи, когда город сидел на голодном пайке, а деревня валялась в самогонном чаду. Но ведь еще в тридцать пятом году в Москве в трамвай нельзя было сесть!
Ну и что? Дело не только в том, что мы теперь запускаем спутники. Наша страна стала одной из самых сильных в мире. Вот что главное! Уж если мы такие горы свернули, то неужели не заровняем колдобины на дорогах?
В сорок четвертом — сорок шестом годах я стал народным судьей. У меня были дела по детской преступности. Это самая страшная работа, с которой мне когда-либо приходилось сталкиваться. Но в течение десяти лет число преступлений резко уменьшилось. Бывало, мы регулярно заседали до двенадцати ночи. А теперь, как у нас шутят, мы выполняем постановление Совета Министров: пробило шесть часов — по домам.
В сорок пятом году к нам пришел один американский судья, приехавший с делегацией юристов.
— Сколько вы зарабатываете? — спросил он меня.
— Девятьсот рублей.
— В неделю? Так мало?
— В месяц.
Он не поверил. А мне было бы странно, если бы тогда я получал больше. Время-то было какое!
Но вот начиная с работы в народном суде я и стал валяться по больницам. Язва, тромбофлебит, сердце, почки — и пошло... Разладился механизм.
Ко мне приехал с работы Перцов. Сообщил новости. Рассказал последнее дело, которое он слушал вчера. Подсудимый Николаев получил десять лет. Мы заспорили.
— Много, — сказал я, — ему бы хватило и пяти.
— Ну, Алексей, ты всегда был адвокатом, а не судьей.
Когда он ушел, я вспомнил эту фразу. Был. Вот так вот, Алехин, ты уже был. Был такой судья Алехин.
А насчет адвоката — смотря когда. Но однажды так и получилось. В сорок седьмом году. Только что вышел указ: за кражу общественного имущества пять — восемь лет. А передо мной — дело. Мать троих детей. Выкопала на колхозном поле полведра картошки. Колхоз подал в суд. Собрались мы, обсуждали. Смысл указа ясен. Никаких других толкований. Нет выхода. Но женщину — минимум на пять лет?! А дети? Куда детей? В детский дом? Вызываю обвиняемую. Вот что, говорю я ей, приведите детей в суд.
Начинается заседание. Вопросы прокурора. Вопросы адвоката. А дело ясное: указ.
На скамье женщина в черном платке и старом пиджаке. Наверно, остался еще от погибшего мужа. А в зале, в первом ряду,— трое ребятишек. Один другого меньше.
Вызываем сторожа. Ответы точные. Не придерешься.
Но смотрю, и он детей заметил. Вроде даже засмущался. Одно дело теоретически — трое детей. А вот когда они перед тобой сидят, носами шмыгают...
— Так вы сами видели, как она копала?
— Сам видел.
Все правильно, и в протоколе следователя так записано.
— Хорошо,— говорю я,— может быть, вы уточните, сколько картошки она успела выкопать? Раньше вы утверждали, что полведра. Но, может, знаете, так по началу показалось или сгоряча сказали полведра — и точка! А сколько все же было картошки?
А сам на детей смотрю. И он на них смотрит. — Да меньше,— говорит он неуверенно.
— А вы не можете вспомнить, сколько картошек было в ведре?
Прокурор и адвокат даже замерли. Тишина в зале.
— Да штук около десяти,— говорит он.
— А если точнее?
— Четыре штуки,— говорит он. Смотрю, прокурор захлопнул папку.
Раз четыре, то суд может и не усмотреть состава преступления. Заседатели совещались одну минуту. Решение единодушное: оправдать.
Я получил письмо от Фани. Она заболела и поэтому уже с неделю не приезжала ко мне. Пускай выздоравливает. Успеет. А если не успеет? А я успею? Что мне надо успевать?
Правда, может быть внезапный приступ, и тогда сразу операция. А исход? «Не приходя в сознание...»
Я вынимаю листок бумаги и карандаш. Вот так, Алехин. Пишем завещание. Дожили. Вот никогда бы не подумал.
«В случае... ну, скажем, мягче... неблагополучного исхода:
1. Сыну моему — чтоб берег мать. И продолжал дело своего отца.
2. Положите меня в зале заседания суда, где я работал последние четырнадцать лет.
3. Не ставьте мне никаких памятников и надгробий».
Коротко и ясно. Последнее твое решение,
Я спрятал листок в конверт и сунул его в ящик тумбочки. А, в общем, это называется, подстраховался. Думаю, оно не понадобится. Как это так — жил и вдруг умер? Такого не бывает. Правда, практика утверждает обратное. Но сам ты еще этого не испытывал, не приходилось.
Самое главное — надо жить. Ну как они там будут без меня? Ведь голова-то у меня еще работает. Я многое еще могу сделать. Значит, надо бороться.
Не нервничай. Не выплевывай ту гадость, какою тебя пичкают врачи. Выполняй все процедуры, какие они предписывают, и, как говорится, дыши глубже. Это только слабые умирают. А тебе еще жить и жить. Эх, сбросить бы сейчас лет пятнадцать...
— Слушай,— сказал я жене, когда она пришла ко мне.— Ну посмотри, на кого ты похожа? Зачем тебе ездить в такую жару да еще каждый день? Ведь свалишься! А кто за тобой будет бегать? Некому. Зачем мы снимали дачу? Сиди там спокойно. Ну, ладно, звони в Москву. Чуть что — тебе сообщат. Со мной ничего не случится, понимаешь? Мне лучше.

Письмо Иры
«Сегодня я увидела, как у нас в лесной зоне играют в пинг-понг. Я подошла ближе. Играло человек пять; по железному закону — проигравший вылетает. Выигрывал все время один парень, которого (ты угадал) звали Эдик. Ребята показывали неплохой накат и хорошую подрезку.
Потом Эдик сказал:
— Ребятишки, мне надоело вас высаживать, уступите место девушке.
Очевидно, это его метод знакомства. Учти, может, тебе пригодится в Красноярске.
Ребята меня осмотрели, обменялись между собой тихими замечаниями и стали усиленно меня уговаривать.
Я сказала, что играла очень давно и очень плохо.
— Я буду нежно играть с вами,— сказал Эдик.
— Я не хочу нежностей,— сказала я (естественно, общий хохот),— давайте серьезно.
— Ладно,— сказал Эдик,— пятнадцать очков форы.
Я играла еле-еле, перекидывала и смотрела, что он может. Он не тянул сильной подрезки и укороченных мячей. Но я послала только два таких мяча, для проверки.
Счет был двадцать один — девятнадцать в мою пользу.
Полное ликование публики.
— Проиграл — уходи! — кричали Эдику.
— Что-то у вас получается,— сказал Эдик,— десять очков форы.
Эту партию я тоже выиграла. Случайно, на последних мячах.
— Так вы умеете играть! — сказал Эдик.
— Я просто разыгралась,— сказала я.
— Повторим, десять форы.
— Пять,— сказала я. Он свистнул.
— Пять? Держитесь, я буду играть серьезно.
Мы начали играть серьезно. Он старательно и сильно бил справа, но мячи почему-то шли в сетку. И я опять еле-еле выиграла.
— Черт возьми, вам повезло,— сказал Эдик.
— Да,— сказала я,— играем на равных.
Он очень старался. Публика улюлюкала. Я перешла в нападение. Он не принимал сильных ударов. Но у меня тоже не все получалось. Опять я выиграла на двадцати двух. Можешь представить энтузиазм его товарищей.
— Теперь я вам даю пять форы.
— Ах, так! — сказал он.
Я думала, он разобьет мячик, сломает стол или порвет сетку. Я выиграла.
— Десять форы,— сказала я.
Ребята уже не могли ни кричать, ни смеяться. Они катались по траве. Я его совершенно забила ударами слева. Причем на примитивной тактике. Даю ему направо, потом сильно подрезаю в левый угол. Если он бьет, то в сетку. А подрезать он как следует не успевает. Дает высокий мяч. Я бью. Элементарно.
Давать ему пятнадцать форы было легкомысленно. Он все-таки неплохо накатывает. Но расчет был психологический. Правда, я ушла в глухую защиту (при такой игре нельзя рисковать), но он просто уже не видел мяча и со злостью лепил удары в сетку.
Выиграв, я поблагодарила его и сказала, что устала.
Меня провожали до калитки нашей дачи. Пришлось сознаться, что когда-то, давным-давно, у меня был хороший второй разряд.
Об этом матче по поселку ходят легенды.
Вчера я пришла на волейбольную площадку. Там были мои недавние знакомые, но кто-то из неизвестных мне ребят спросил меня:
— Ира, вы играете?
— Когда-то играла, слабо, — сказала я.
— Все понятно, — сказал Эдик. — Ставьте ее на четвертый номер и давайте ей второй пас.
Вот так я развлекаюсь. И еще читаю английские книжки. «Неплохо, не скучаешь», — скажешь ты. А что мне остается?
Надо все время быть чем-то занятой. Иначе... Ты, конечно, будешь смеяться, но даже во сне я вижу тебя. Извини, я знаю, что ты не любишь так называемых сентиментальностей. Больше не буду. Ни за что не буду. Пойду играть с Эдиком в пинг-понг и читать английские книги. Вот я какая! Самостоятельная.
Я считаю дни, когда ты приедешь. Я знаю, что дальше будет трудно. А может, вообще ничего не будет. Я хочу, чтобы ты приехал завтра, сегодня, сию минуту.
Не прилетай, слышишь? Это я тебя прошу. Задержись там как можно дольше. Обещаешь? Это потому, что я все время о тебе думаю. Все время. Главное даже, чтоб не мы с тобой,— главное, чтоб был ты. Ты очень хороший художник. И надо, чтобы ты таким оставался. А сейчас ты на месте. Не обижайся: не нравоучения, не советы,— но надо, понимаешь, надо, чтоб ты много ездил и много видел!
У тебя сейчас тяжелое положение — нельзя, чтобы ты замыкался в себе. Тогда кончишься. От твоих последних картин становится страшно. Не хочется жить. А разве это так? Разве тебе не хочется жить?
Да, ты обижен: выставляются художники слабее тебя. Но зачем ты на них равняешься? Ты равняйся на Валентина Серова, Врубеля, Ван-Гога и Сезанна. Ты пытайся до них дорасти. А тогда уже не страшно. Милый, извини, я очень хочу, чтоб ты приехал, но ты еще не скоро выберешься. Ты опять будешь сидеть целый год в своей мастерской или слоняться по старым переулкам Москвы.
И не думай ни о чем. Только смотри. А за меня не волнуйся. Я буду ждать. И ты знаешь, мне кажется, ты мне ближе, когда ты сейчас в Красноярске, чем потом, осенью, когда ты будешь в Москве.

Журнал Юность 2 февраль 1963 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Первый день нового года | Добавил: Zagunda (24.04.2012)
Просмотров: 957 | Рейтинг: 0.0/0