Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Машенька из Мышеловки

8. Маша и Миша

Впервые они встретились в бою, и после этой встречи пришла настоящая большая дружба. Маша — разведчица и санитарка. Миша — старший фельдшер санитарной роты 34-го гвардейского стрелкового полка.
Двое молодых людей, оба уже бывалые воины, они делили в окопах в приволжской степи и корку хлеба, и горечь утрат, и ежедневные опасности, и радость наших могучих контратак.
Я думаю, что они так крепко подружились, потому что поверили в отвагу друг друга. Машенька из Мышеловки не терпела людей, слабых духом, тех, кто трусил при свисте бомбы, «кланялся» пулям, отставал в атаках, когда каждая выигранная секунда времени была исключительно дорога. Миша Кравченко из Ахтырки постоянно находился на передовой. Этот отважный юноша пренебрегал любой опасностью. Если нужно было оказать помощь раненому, вынести его из-под огня, военфельдшер Кравченко не раз подползал к окопам противника и, отстреливаясь из автомата, отбиваясь гранатами, выручал товарища.
В полку о Мише Кравченко говорили, что ему удивительно везет. И действительно, он выходил невредимым из-под ураганного артиллерийского огня, из-под бешеного пулеметного обстрела, из-под бомбежек, каких еще не знала ни одна война, и даже пули снайпера не тронули его, хотя трижды пробили на нем ушанку.
Что бы ни случилось на передовой, как бы ни бесились фашисты, Кравченко оставался спокойным и уверенным, а его открытая, неизменная улыбка словно говорила: что ж печалиться, ведь мы живем!
Он хорошо играл на баяне и любил песни. Два или три раза мне довелось видеть его, когда их санитарная рота отдыхала. В долгой и яростной битве, которая началась у Волги летом 1942 года и завершилась только в начале февраля 1943 года, санитарам очень редко выпадали часы отдыха. Но когда все же рота получала возможность отдохнуть, Миша брал в руки свой потрепанный баян, и среди обугленных развалин, будто назло врагу, торжественно звучала и ликовала песня.
Он любил песни родной Украины, то грустные и задумчивые, то полные веселья и задора. В разрушенном городе, где на каждом шагу солдата караулила смерть, где снаряды и бомбы сплошь перепахали землю, удивительно необычно было слышать песню, повторенную эхом руин.
Воины нашей дивизии привыкли их видеть вместе, Мишу и Машу, на передовой. Если случалось, Машенька работала одна, у нее обычно спрашивали:
— Маша, а где Миша?
Если Миша работал один, вопрос соответственно изменялся:
— Миша, а где Маша?
Машу и Мишу знали в каждой роте дивизии, в каждом ее взводе, их любили, им верили.
Это доверие и любовь они заслужили. Я знаю, что и поныне живы многие десятки людей, которых в тяжелые, решающие минуты выручили в боях из беды Миша и Маша.
В сентябре 1942 года наш 3-й воздушно-десантный корпус был преобразован в 87-ю стрелковую дивизию. За стойкость и мужество в боях за город Тим дивизии присвоили звание гвардейской, переименовав ее в 13-ю гвардейскую стрелковую дивизию, и нам было приказано переправиться на правый берег Волги. Сразу же после переправы с левого берега наши батальоны вступили в бой.
После победоносного завершения этой битвы в Великой Отечественной войне советского народа против немецко-фашистских захватчиков наступил решительный перелом: наши войска приступили к планомерному разгрому бесчисленных полчищ противника.
В городе у Волги наши бойцы бесстрашно сражались за каждую площадь и улицу, за каждый квартал и дом, за каждый подвал и этаж и даже за каждый камень.
23 и 24 сентября дивизия непрерывно вела бой, зачастую переходивший в рукопашные схватки,— штыками отбрасывала наседавшего врага. Фашистское командование рассчитывало прорваться к Волге, а затем атаковать нас во фланг ударом вдоль реки. Этот план сорвался. Гвардейцы не дрогнули перед танками врага. Истекая кровью, гитлеровцы были вынуждены перейти к обороне.
Ранним утром 24 сентября я находился на командном пункте. Вокруг дымились развалины зданий, догорали остатки деревянных домов. Грохот танковых пушек, треск автоматов и пулеметов сливались в сплошной прерывистый гул. В воздухе то и дело взвизгивали пули, с коротким, пронзительным звоном рвались мины, и осколки, впиваясь в стены, дробили кирпич.
Залегая в бомбовых воронках, укрываясь за грудами щебня и остатками стен, наши автоматчики косили фашистов с расстояния в двадцать — тридцать метров. Близко от меня разорвалась граната, рыжим клубком взлетела глинистая пыль, и словно из самой пыли, пронизанной коротким блеском огня, вдруг поднялся человек.
Это была Машенька. Осматривая свою медицинскую сумку, она сказала кому-то с досадой:
— Ну что за паршивец — прямо в сумку осколок влепил!
Из-за развалин молодой голос отозвался:
— Больше не влепит, я его уложил...
Машенька бросилась через провал в стене, и только она исчезла, как на том месте, где стояла, грянула взрывом мина. Я успел подумать: «Счастье». Промедли она лишь несколько секунд, и все было бы кончено. Но она услышала стон раненого и поспешила на помощь. Так иногда случается на войне: человека спасает исполнение долга.
А еще через две-три минуты я увидел и Мишу Кравченко. Запыленный, в изорванной шинели, он осторожно нес вместе с Машенькой среди развалин тяжело раненного солдата. Им предстояло пройти по переулку, где противник простреливал каждый метр пространства, и я крикнул Кравченко, чтобы они шли вдоль стены...
Изумленный, он выпрямился и, не выпуская раненого, неловко козырнул:
— Как же вы, товарищ генерал... Вам нельзя здесь находиться, ведь вы руководите боем.
— Спасибо за напоминание, Миша. Я должен видеть, как идет бой.
Он очень смутился:
— Простите...
Возвращаясь на свой наблюдательный пункт, я видел, как Маша и Миша снова вошли в дымящийся квартал. В тот день у них было много работы, и такой работы, которая не ждет, ибо каждая минута промедления — они постоянно помнили об этом — измерялась кровью солдат.
26 января 1943 года, после напряженной и кровопролитной борьбы, гвардейцы нашей дивизии, находившиеся на переднем крае в районе поселка Красный Октябрь, увидели, что с высотки навстречу спускаются советские танки. Высоко неся свое боевое знамя, воины бросились к танкам, и капитан Гущин первый обнял танкиста.
Эта незабываемая встреча означала, что сотни тысяч солдат и офицеров врага отныне были полностью окружены в руинах волжской твердыни.
Однако и окруженный, противник не думал сдаваться. Гитлеровские генералы надеялись, что им удастся вырваться из «котла».
Теперь перед воинами, которые так долго и упорно сражались за город у Волги, была поставлена задача — добить окруженную фашистскую группировку.
Бои разгорелись с новой силой и велись буквально за каждый квадратный метр земли.
Еще раньше, в конце декабря, наши соседи — войска 39-й гвардейской дивизии — выбили фашистов из цехов завода «Красный Октябрь». В одном из этих разрушенных цехов был создан полевой лазарет, куда санитары доставляли раненых. Вблизи завода, в развалинах, еще удерживались гитлеровцы и зачастую открывали пулеметный огонь по цехам, но этот район наши бойцы уже считали тылом: здесь можно было ходить в полный рост.
После встречи в бою в конце сентября мне долго не довелось видеть ни Мишу Кравченко, ни Машеньку из Мышеловки. Из донесений я знал, что они по-прежнему в дивизии и что командир полка дважды представлял их обоих к наградам.
За два дня до уничтожения окруженной вражеской группировки, когда над истерзанным городом прогремел последний выстрел, случайно я встретил Машеньку и Мишу в поселке Красный Октябрь.
Был вечер, и над городом по-прежнему перекатывались громы орудий, и над Мамаевым курганом, изрытым снарядами и пропитанным кровью, висело тяжелое облако дыма. Там, на западном склоне, снова шел ожесточенный бой, но каждый наш воин помнил, что это были последние судороги фашистской армии. Она еще сопротивлялась. Бессмысленно гибли тысячи немецких солдат. Горели их танки; падали, зарываясь в землю, их самолет; взлетали на воздух от огня прямой наводкой их дзоты и отлично построенные блиндажи. Дивизии захватчиков таяли с каждым часом, и в самом воздухе, насыщенном запахами горелого железа, порохового дыма и крови, уже угадывалась наша победа.
В этом многострадальном городе, где воины месяцами жили среди развалин, спали в подвалах, но щебне, на снегу, многим из них, конечно, было не до бритвы, не до иголки и утюга. А я всегда ценил в солдате подтянутость и аккуратность — проверенный признак внутренней дисциплины. И мне приятно было встретить двух солдат, которые, казалось, только что возвратились с парада.
Машенька и Миша Кравченко были одеты в новенькие шинели и ушанки, на ногах — добротные да еще зачищенные сапоги. Минутой позже, разговаривая с ними и присмотревшись, я заметил на их шинелях множество штопок, но сделаны эти штопки были так искусно, сукно разглажено так старательно, что с первого взгляда, ни дать, ни взять, новая шинель.
Конечно, это Машенька в свободный ночной час, где-то в уцелевшем подвале занималась их фронтовой одеждой. Но и выглядели оба свежими, радостными, будто и не были долгие месяцы в боях.
Они тоже обрадовались встрече, и когда я спросил, куда они спешат, Кравченко встал по стойке «смирно» и доложил:
— Выполняем приказ старшего начальника. Направляемся в цех завода «Красный Октябрь», чтобы осмотреть раненых. Ночью предстоит их эвакуация за Волгу, и мы должны отобрать первую группу.
— Вид у вас молодецкий, товарищи,— сказал я им и заметил, как радостно просветлело лицо Машеньки.— Дня через два-три, когда мы разобьем окруженного врага, поставлю я вас перед строем и скажу солдатам: вот пример...
— Мы в санитарной роте уже совещались об этом,— сказала Машенька.— Решили, что сразу же после того, как уничтожим в городе врага, все шинели, гимнастерки, шаровары, белье — в дезинфекцию и в ремонт. Через день, через два наша гвардия будет выглядеть, как на параде!
— Правильно, Машенька. Тут наши врачи и санитары должны себя показать. Вам ведь и в мирные дни нет передышки.
Она задумчиво смотрела на близкие дымы пожаров:
— В такое время мы живем! Но и в это время есть на земле радость...
Миша задумчиво улыбнулся:
— Мы считаем минуты: сегодня, или завтра, или, может быть, через день окруженные фашисты поднимут лапы. Какой это будет праздник! Особенно наш...
— Почему ваш... особенно?
Они переглянулись, и я понял, что две эти жизни словно бы слились в одну, а Кравченко подтвердил мою догадку:
— Когда кончится битва, мы... поженимся...
— Ну, что ж, дорогие,— сказал я им,— успехов и долгой жизни!
Однако мог ли я знать в ту минуту, что вижу Мишу Кравченко в последний раз!
Через два часа мне сообщили, что военфельдшер Михаил Кравченко убит вражеским снайпером в цехе завода «Красный Октябрь».
Позже я узнал, как это случилось. Фашистский снайпер притаился в развалинах на территории завода. Долгое время он ничем не выдавал себя, по-видимому, имея задание убить кого-нибудь из наших высших офицеров. Но, кроме санитарок и санитаров, в цех никто не входил. Потом появился Кравченко. Здесь, среди медсестер и санитаров, он был старшим, и его приветствовали, как начальника. Снайпер, наверное, решил, что дождался высокой жертвы.
Когда, просматривая список раненых, Миша остановился посреди цеха и вдруг уронил бумагу и медленно опустился на бетонированный пол, Машенька бросилась не к нему, нет, она метнулась к провалу в стене, откуда прогремел выстрел. Подхватив на бегу сломанный костыль, она надела на его конец свою ушанку и осторожно подняла над провалом. Ушанка тотчас же была пробита пулей.
Тщательно осмотрев ушанку, Машенька определила, откуда стрелял враг. При ней постоянно были две гранаты. Она пробежала вдоль стоны и скользнула в другой пролом, у самого фундамента. А через минуту прогремели два разрыва гранат, и вражеский снайпер смолк навсегда.
Она вернулась в цех и молча опустилась перед Мишей на колени. Казалось, он спал, а она хотела поднять его, разбудить. Но Кравченко был мертв. Кто-то из санитаров с трудом отнял ее руки от его рук.
Через два дня многотысячное фашистское воинство, окруженное в городе у Волги, сложило оружие и сдалось на милость победителей.

Журнал Юность 2 февраль 1963 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Машенька из Мышеловки | Добавил: Zagunda (22.04.2012)
Просмотров: 1875 | Рейтинг: 0.0/0