Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Дикарка

VII - VIII

Айбике стала жаловаться на тесноту в квартире. — Что ты, разве у вас тесно? — простодушно удивлялась Гульжанат. — У нас в ауле дом меньше, а семья в два раза больше.
— Подожди, скоро экзамены начнутся, из аула нагрянут — сесть негде будет, собственным детям хоть на улице стели.
Гульжанат тоже сдала документы в университет, Курбан-Кады раздобыл ей учебники, и она занималась с таким упорством, что время летело как на крыльях.
В свободные от дежурства дни Гульжанат старалась уйти в городской сад как можно раньше, чтобы ее не усадили завтракать. Занятая по хозяйству Айбике это не всегда замечала, но Курбан-Кады не выпускал Гульжанат из дому, не накормив, и сердился, если она уходила тайком.
В городском саду на каждой скамейке сидели девушки, парни и зубрили, зубрили. Воздух был знойным, небо безоблачным, море зеленым. С пляжа доносились веселые голоса. Но Гульжанат заставляла себя смотреть только в учебник.
Однажды вечером вернулась она из сада, а в доме четверо молодых парней — приехали поступать в университет родственники Айбике.
«Пойду переночую в корректорской», — решила Гульжанат, КС Курбан-Кады не пустил ее: «Ничего, разместимся!»
«Намекала же мне Айбике, а я, дура, не догадалась»,— упрекала себя Гульжанат.
На другой день она рассказала обо всем Магомеду Магомедовичу. У нее вошло в обычай делиться со стариком. Он даже письмо заставил ее написать домой, сама Гульжанат на это бы не решилась.
— Пиши! Пиши! — настаивал старый корректор.— Мать все сердце надорвет, а весточку получит — успокоится, пиши.
«Дорогие родители, братья и сестры, шлю вам низкий поклон и сообщение, что я жива и здорова, чего и вам желаю. Я живу у очень хороших людей, работаю на очень хорошей работе, обо мне не беспокойтесь. Адрес свой сообщу позже. Крепко вас обнимаю, ваша Гульжанат».
— Ну, дай-ка сюда! — Магомед Магомедович перечел письмо, сложил его вчетверо, вынул из кармана пиджака конверт, заставил Гульжанат надписать адрес, заклеил конверт и положил его к себе в карман.
— Я его прямо на центральной почте брошу, живу рядом, скорее дойдет. Да, надо тебе на квартиру стать, вот жена принесет окрошку, я попрошу ее сходить с тобой к Барият.
Под вечер пришла жена Магомеда Магомедовича, тетя Гуля, и охотно исполнила его просьбу. Магомед Магомедович отпустил Гульжанат устраиваться на новом месте.
Увидев Барият, Гульжанат узнала в ней уборщицу обкома комсомола.
— А я вас видела! — удивилась Гульжанат. — Я вас знаю.
— Откуда?
— Когда приехала, я вас видела в обкоме ВЛКСМ.
— А-а, — важно сказала Барият, — я там работаю, туда много всяких ходит. Пройдемте в зал.
В зале полы напоминали зеркало и были все устланы цветными дорожками, на окнах висели вышитые занавеси, на стенах — вышивки крестом, на ковре над кроватью белая дорожка, расшитая ришелье, на диване— множество подушечек из ярких лент. Большой старинный комод был застлан кружевной вязаной скатертью, на нем стояли вазы с бумажными цветами и глиняная кошка с красным бантом — копилка. Кругом на стенах висели фотографии в рамочках из ракушек.
Барият гордо взглянула на будущую квартирантку: «Ну, как? Видела, в каком великолепии будешь жить?»
— Спать тебе можно на диване, а хочешь, в прихожей на маленькой кровати, свою кровать я никому не уступаю: на чужой не усну. Постель у меня хорошая, белье чистое. Платить в месяц десять рублей, я ведь не из жадности тебя пускаю, одолжение хорошим людям хочу сделать.
Договорились, что Гульжанат после дежурства зайдет в гастроном, предупредит Айбике. Гульжанат побежала в редакцию, а тетя Гуля и Барият остались пить чай.
В редакции выдавали зарплату. За две недели Гульжанат получила тридцать рублей. Она зашла в гастроном, поблагодарила Айбике за гостеприимство, сказала, что не будет их стеснять, что Магомед Магомедович нашел ей квартиру у хорошей женщины, которая работает в обкоме ВЛКСМ.
— Барият, что ли? — спросила Айбике. Гульжанат кивнула.
— Она хорошая, — согласилась Айбике, — сама хотела тебе предложить, — и запнулась, поняв, что выдает себя с головой. — Тьфу, что я говорю! Мне и в голову не приходило предложить тебе перейти к ней, я просто хотела вас познакомить.
Гульжанат покраснела.
— Спасибо, — сказала она и попыталась дать Айбике деньги за прожитые у них две недели, но та наотрез отказалась да еще обиделась:
— Подожди, я скажу Курбан-Кады, что ты за наше добро деньги предлагаешь!
— Ой, что ты! — смутилась Гульжанат. — Не говори, разве я сама не понимаю, что то, что вы сделали, никакими деньгами не окупишь!
Распрощавшись с Айбике, Гульжанат зашла в обком комсомола за Барият. Со странным чувством поднималась она по широкой лестнице: она помнила растерянность и одиночество первого вечера в городе, сейчас она шла легко и уверенно.
Уборщице осталось домыть два кабинета. Гульжанат взяла у нее тряпку, усадила старую женщину на стул, подоткнула свое широкое, длинное платье и ловко, словно всегда этим занималась, принялась мыть полы.
— Молодец, — глядя на ее работу, улыбалась Барият.—Я тоже раньше проворная была, а последние годы радикулит проклятый мучает, согнуться иногда так больно, как будто ножом режут.
Барият всю дорогу домой рассказывала о том, какие у нее хорошие дочка и внуки и какой плохой человек зять. Дома Барият приготовила хинкал (Хинкал — национальное дагестанское блюдо) и, как Гульжанат ни отказывалась, заставила ее поужинать. Когда ложились спать, Гульжанат протянула Барият деньги:
— Вот вам, тетя Барият, десять рублей за месяц вперед.
— Может, последние, так потом заплатишь?
— Нет-нет, берите!
— Ну что ж, давай, — заулыбалась Барият. Взяла у Гульжанат десять рублей, открыла ящик комода и спрятала деньги на самое дно ящика. Потом заперла ящик на ключ, а ключ положила тут же на комод, под глиняную кошку.
— Спокойной ночи,— сказала Барият, — загадай: на новом месте — приснись жених невесте!

VIII
Магомеду Магомедовичу приехал гость и разыскал старика в редакции.
— Почитай, Гульжанат, за меня, а я домой кунака отведу, — попросил старик.
Гульжанат с гордостью склонилась над газетной полосой, пахнущей типографской краской. В корректорскую вошел Амирхан.
— Курбан-Кады говорит, что ты в университет поступаешь.
— Да, — сказала Гульжанат. Ей нравился Амирхан, но она не признавалась себе в этом. Он был выше всех в редакции, держался очень прямо, всегда выглядел так свежо, будто только что принял душ. Одевался тщательно и с хорошим вкусом, носил галстук даже в летнюю духоту.
Особенно трогало и умиляло Гульжанат его лицо, напоминающее своей чистотой и наивностью лицо ребенка. И блестящие, всегда широко открытые глаза, ясно и внимательно смотревшие на собеседника. Таких лучистых и внимательных глаз она не видела ни у кого.
— Я помогу тебе устроиться, у меня там много друзей.
— Если я сдам экзамены, меня и так примут, я первая девушка из нашего аула, которая поступает в высшее учебное заведение.
— Ишь ты, политику понимаешь, — усмехнулся Амирхан. — Ну, а если срежешься? Без знакомых трудно, я могу помочь.
— На будущий год лучше подготовлюсь.
— Самостоятельная.
— Какая есть.
«За словом в карман не пезет», — подумал Амирхан.
— Газета сегодня рано выйдет, давай сходим в кино?
— У-йя-яй! — хлопнула в ладоши Гульжанат, — Ты что, мне брат?
«Дикарка!» — возмутился Амирхан. Гульжанат углубилась в работу, всем своим видом показывая нежелание поддержать разговор.
— Полосу наверх принесешь, я буду в своем кабинете, — разозлился Амирхан.
Поднявшись в редакцию, Амирхан кивнул Курбан-Кады, пододвинул газету и начал читать. Вошла Гульжанат, положила перед ним четвертую полосу и молча вышла. Дверь захлопнулась и прищемила кончик ее косы. Курбан-Кады одним прыжком очутился у двери и широко распахнул ее, освобождая волосы девушки. Гульжанат удивленно оглянулась.
— Больно? — смущенно спросил Курбан-Кады.
— Нет, нет, — улыбнулась Гульжанат и закрыла за собой дверь.
— Ха-ха-ха! — оглушительно рассмеялся Амирхан. Его едкий, уничтожающий смех был хорошо знаком Курбан-Кады. Амирхан умел как-то очень обидно высмеять, намекая человеку, что раскусил его слабость и не даст теперь спуску.
— Ты молодец! — сощурив черные хитрые глаза, сказал Амирхан.— Недаром Пушкин писал: «Любви все возрасты покорны!»
— Во-первых, я женатый человек.
— Одно другому не мешает. Хочешь доказательства?
— Какие? — покраснел Курбан-Кады.
— Раньше ты никогда не покупал одеколон и не душился. А последнее время от тебя несет, как от парфюмерного магазина, в ящике стола «Шипр» держишь! Еще недавно ты брился в три дня один раз, а теперь каждый день. С чего бы это? Ты даже в домино играть бросил, весь перерыв в корректорской торчишь.
Курбан-Кады заметно нервничал. Ему ничего не нужно было от Гульжанат. Просто в ее присутствии он чувствовал себя молодым и сильным, это было так радостно и приятно. А со стороны, оказывается, все выглядело иначе. «Эх, люди, люди!» — с болью подумал Курбан-Кады.
Видя, как Курбан-Кады дергает раскрасневшееся, расплющенное когда-то на борцовском ковре ухо, Амирхан вконец развеселился:
— Пойду сейчас и скажу: «Гульжанат, Курбан-Кады безумно в тебя влюблен!» — Амирхан направился к двери. — А по дороге загляну к Айбике, напомню, чтобы держала мужа в узде.
— Вернись, этим не шутят!
— Хорошо. Но ответь мне на один вопрос. Я никогда не видел, чтобы ты интересовался девчонками, а тут... Что тебе в ней нравится?
— Голос... удивительный у нее... Он идет из глубины души, не могу быть спокойным, когда слышу ее голос. Если бы мое сердце умело говорить, оно говорило бы таким голосом.
Хохот Амирхана оглушил Курбан-Кады. «Старый осел разоткровенничался!» — с силой дернул Курбан-Кады себя за ухо и вышел из кабинета.

Журнал Юность № 11 ноябрь 1971 г.

Оптимизация статьи - промышленный портал Мурманской области
Категория: Дикарка | Добавил: Zagunda (17.04.2012)
Просмотров: 1008 | Рейтинг: 0.0/0