Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Пойма

Планерка. Голицын

Николай Николаевич, а разве начальники участков с утра не на объектах? — спросил Лукашин Они сидели в кабинете Бадаева — рабочий день еще не начался. Слышно было, как то и дело хлопают двери — проходили служащие конторы.
— Как правило, там — Бадаев просматривал бумаги. — Но раз в неделю у нас планерка, и тогда с вечера они дают задание бригадирам, а после разговора в конторе разъезжаются по местам — Посмотрел на часы. — Без пятнадцати девять, сейчас подойдут. Первым обычно Голицын является.
Начальник первого участка Валерий Голицын встал в половине седьмого. Набросив халат, он проводил подругу — парикмахершу в Дома быта (каждые десять дней она подправляла ему волосы на дому) и, подойдя к окну, увидел, как уходит женщина, огибая затянутую белесым ледком лужу, придерживая от ветра полу плаща. Опершись рукой о крестовину рамы, Голицын смотрел в окно, думая, какая теперь погода в Москве и благополучно ли доехала его мать Эльвира Самсоновна.
Курить с утра не хотелось. Сбросив халат, Голицын забрался под одеяло и взял журнал с переводным романом Франсуазы Саган.
Голицын занимал однокомнатную квартиру в одном из новых домов поселка. Гостившая неделю мать сделала уборку, перестирала белье, освободив его на время от некоторых забот. Перед самым отъездом матери как всегда без предупреждения, заявилась парикмахерша, она налетела на Эльвиру Самсоновну. Когда Голицын пришел домой, парикмахерши уже не было, а мать грустно сидела возле окна.
— Валерик — сказала она, приготовив платок — я обнаружила, что у тебя бывают женщины. Конечно, ты не мальчик и не мое дело вмешиваться в твою личную жизнь, но меня пугает другое — как ты можешь опускаться до уровня подобной девки. Пора бы тебе подумать о чем-то более серьезном.
— Мамаша,— Голицын говорит, глядя в сторону — Достаточно того, что один раз я более чем серьезно думал об этом. Но для вас так же была девкой моя невеста Рашевская.
— Ах, Валерик,— ужаснулась Эльвира Самсоновна,— как можно! Вся Москва только и говорила тогда о процессе над ее отцом
— Ах маман,— в тон ей ответил сын — ну, конечно. Разве могла дочь осужденного Рашевского приходить в дом ипподромного «жучка» Голицына. Когда ваш супруг Арнольд Голицын приносит деньги, вас как я понимаю не особо мучали угрызения совести. Но вот Рашевский.
— Что ты говоришь Валерик! Ведь он твой отец хоть и не родной. Он глава семьи. Он должен кормить семью. И потом Леночку нужно было отдать замуж. А я не могла найти нужную работу. Ведь ты прекрасно знаешь о том, что эстрада погубила меня.
Голицын поморщился
— Давайте не будем об этом в сотый раз — попросил он — Еще неизвестно, потеряла ли эстрада оттого, что вы покинули ее. И винить нужно, прежде всего, своего мужа.
— Арнольд Филиппович — достойный человек — Эльвира Самсоновна прикладывала платок к сухим пока глазам — Вы не понимаете друг друга. Он ничего плохого тебе не сделал. Наоборот.
— Как впрочем, и хорошего, — заметил Голицын.
— Валерик. Нужно быть благодарным. Он дал тебе свою фамилию.
— Благодарю вас и низко кланяюсь, — передернулся Голицын, поворачиваясь к матери — Я бы предпочел носить фамилию своего отца, имя которого вы до сих пор скрываете. Отца! А не этого — Голицын остановился. Эльвира Самсоновна плакала.
— Валерик уверяю тебя — всхлипывала она,— уверяю тебя, это был недостойный человек.
Голицын молча ушел на кухню ставить кофе. На другой день мать уехала. Голицын взял у Бадаева машину и отвез ее в город в вагоне, извинившись перед матерью, попросил:
— Не следует так часто приезжать ко мне. Дорога долгая пересадки. Летом, возможно, я заеду навестить вас. Привет Елене.
Поцеловал и вышел на перрон.
Валерию было четыре года, когда в их семью вошел Арнольд Голицын. Регистрируя с ним свой брак, Эльвира Самсоновна Ступина с удовольствием взяла фамилию мужа, считая ее более сценичной. И Валерий стал Голицыным, но отчество за ним сохранилось отцовское. Уже будучи взрослым он разыскал одну из тех, кто когда-то выступал вместе с матерью, надеясь узнать что же был его отцом.
— Что вы, молодой человек,— удивилась бывшая звезда эстрады, — Жизнь такая долгая и столько всего бы то в ней. Ваша мама тогда только начинала она имела успех и конечно же у нее были поклонники. А что мама? Как себя чувствует — трясла головой старуха.
— Прекрасно, — ответил Голицын — Прекрасно себя чувствует и шлет вам привет.
Арнольд Голицын — бывший танцор ансамбля песни и пляски потом эстрадный конферансье в период их знакомства с матерью — теперь вел драмкружок в одном из клубов и постоянно играл на ипподроме. Иногда раскрыв «Советский экран» он удивленно восклицал:
— Боже мой! Народный артист! Лауреат Государственной премии! Эльвира, ты только посмотри! А ведь мы начинали вместе. Кто бы мог подумать, что из него выйдет толк. Помню, ему все не удавался этот вот жест.
Семья Голицыных считала себя театральной. Здесь говорили только о сцене, на стенах висели афиши былой славы, в квартире постоянно пребывали какие то старушонки.
— Старые актрисы — подымая палец, тихо говорила Эльвира Самсоновна детям.
— Какие глаза! — восхищенно шептали старые актрисы, глядя на Валерия — Есенинская синева. А руки! Это руки трагика! Конечно же, у родителей артистов и дети должны быть артистами.
Валерия — сестре Елене давно был определен путь в большой балет — заодно стали готовишь к сцене. Первые уроки актерского мастерства он получил на дому Арнольд Филиппович учил его отрабатывать жесты у мимику. Эльвира Самсоновна ставила сыну голос.
После школы разговор шел только о поступлении во ВГИК.
— Если уж поступать,— сказал Арнольд Филиппович — так только во ВГИК. Все знаменитости вышли оттуда.
Но Эльвира Самсоновна была согласна и на Щепкинское училище Она уже представляла, как в киосках будут продавать фотографии сына, а соседи, кланяясь на лестнице первыми, говорили льстиво:
— О-о ваш Валерик играет с самим Смоктуновским!
Валерий послушно отнес документы и, не пройдя и первого тура, благополучно вернулся домой. Глаза не помогли. Проскучав один, поступил в сельскохозяйственный институт на отделение мелиорации, в вуз весьма далекий от кинематографа. Такая же история произошла и с сестрой Еленой. Вместо хореографического училища она окончила медицинский институт и работала врачом в одной из клиник. Когда же после их провала Эльвира Самсоновна стала кричать на мужа упрекая, что он готовил детей не по той системе Муж назвал ее дурой и ушел на ипподром смотреть на лошадей. К театру он давно охладел.
Окончательно Валерий разошелся с родителями перед защитой диплома. Последний год он жил в общежитии. Рашевская училась курсом старше, история с отцом и холодный прием родителей Голицына рассорили их, она уехала из города, а через год, получив диплом, уехал и Голицын. Писал он только сестре, изредка передавая родителям приветы, но мать, простив сына, приезжала уже дважды навестить его. Это был ее третий приезд.
Будильник показывал половину восьмого. Голицын поднялся, заправил постель, покидал немного гирю и стал бриться, поворачивая перед зеркалом узкое синеглазое лицо. Почистив бритву, склонился над раковиной умывальника и, набрав на палец пасту «Жемчуг», протер зубы. Щеткой чтобы не испортить эмаль он пользовался через два дня на третий. Прополоскав рот не вытирая лица, пригладил мокрыми ладонями ржавые волосы и стал собираться на службу. Поверх двух теплых носков натянул женского размера болотники, дважды завернув их так, чтобы раструбы приходились на уровне колен, надел свитер и еще раз поправил-причесал сдвинутые свитером волосы. Надо было что-то поесть с утра, но есть не хотелось. В бутылке оставалось немного портвейна. Голицын влил его в горячий густо заваренный чай, надел берет, сунул в карман куртки три яблока и, кивнув поручику Лермонтову, смотревшему со стены, спустился вниз, где уже стоял самосвал Кольки Перевалова
— Доброе утро, Николай Антонович, — Голицын сел в кабину — Как поживаете?
— Куда? — спросил крупный Перевалов, косясь из под козырька захватанной кепки — Куда прикажете доставить? На раскорчевку?
— В контору — Голицын достал два яблока, одно протянул Перевалову — Забываете Николай Антонович, планерка сегодня Участок потом.
— Извините — засмеялся Перевалов, выжал педаль и взял с места на второй.
Самосвал обогнул дом и вышел на прямую. На второй этаж конторы Голицын взбежал стремительно. Быстро прошел по коридору, здороваясь на ходу. В приемной положил оставшееся яблоко Ангелине улыбнулся ей и потянув на себя дерматиновую дверь шагнул в кабинет. Качура уже сидел там. Начальник третьего участка Петухов передал с диспетчером, что на планерке не будет, уехал на участок - что-то там стряслось еще вечером. Было без пяти минут девять.
— Ну что же — поднял от бумаг голову Бадаев, — начнем без Петухова. Валерий Павлович, давайте, что у вас.
— На сегодняшний день, — размеренно начал Голицын — дела на участке таковы.
После каждой почти фразы его Бадаев просматривая бумаги, однако слыша все, ставил встречный вопрос.
— Таковы, бригада Пантелеева, согласно договоренности, работает на полях колхоза «Рассвет», заканчивая раскорчевку кустарников около Горелой вышки.
— Когда закончат? — не повернул головы Бадаев.
— На два дня работы
— Сукоподборщик на ходу!
— Собрали. Вчера разговаривал с главным механиком.
— Думаете посылать туда Валерий Павлович?
— Нет, Николай Николаич, не будем посыпать. Нет необходимости. Подборка сучков на поляне колхоза пройдет вручную. Они хотят устроить воскресник. Выйдут школьники, конторские служащие. Поскольку у нас сукоподборщик один, его мы перебросим на берег Чети к излучине. Бригада Бражникова вчера закончила последний гектар корчевки и перешла к оврагам за овсяным полем.
— Та-ак, — кивнул Бадаев — сколько у нас там гектар?
— Триста пятьдесят. Как только земля отойдет на глубину лемеха, начнем вспашку. На новом месте березняк тянется почти вокруг всего овсяного поля и уходит к дальнему оврагу. По документам — двести семьдесят пять гектаров.
Вошла секретарша Ангелина с бумагами. Не доходя до стола, засмотрелась на Голицына, свободной рукой стала взбивать начес.
— Ангелина Сергеевна — рот Бадаева пополз в сторону — вы что, впервые видите Валерия Павловича?
— Николай Николаич — оглянулась секретарша — подпишите.
— Ого, кто это сочинил? — Бадаев сдвинул на лоб очки — Гусев? Верните, пусть перепишет. Человек с высшим образованием, а грамотно писать не научился
Дождался, пока секретарша вышла, повернул опять к Голицыну серое с лысеющим лбом лицо.
— Как только бригада Пантелеева закончит на колхозных полях сразу же переводите ее на строительство дороги. Погоним прямую дорогу от Тегульдегского поворота на Покровский Яр. Разобьете бригаду на два звена, одно пойдет от поворота к Кии, второе перегоните через старый мост в Покровский Яр, и пусть оно идет навстречу. Незачем нам всякий раз давать крюку двадцать верст, когда можно напрямки. Как только Кия спадет — начнем строительство моста. Смету уже составляют.
— Петухов не поможет от поселка?
— Не поможет. У него своих работ полно. Перегоняйте. Гравий на пристани через два-три дня можно начинать. Все?
— Все. Работа ведется в две смены — заканчивай Голицын,— больных нет, на увольнение никто не подал. За технику отвечает линейный механик Свирин.
— Акимов работает?
— Работает на толкаче в звене Ахметзянова. Тог взял над ним шефство. Я говорил с ребятами, они присматривают за ним.
— Хорошо, Иван Ефимыч, как у тебя? Начальник второго участка Качура, громадный коротко стриженный мужик толстогубый, сизоносый, в ватнике и резиновых сапогах, сидел перебирая на коленях негнущимися пальцами исписанные бумажонки.
— Дела идут, мать их так,— загудел он. Скомкал вспотевшей ладонью бумажки, сунул в карман — Дела идут. Вот дамбу закончить бы да и премиальные подать.
— С премиальными успеешь. Сколько у тебя экскаваторов на дамбе?
— Семь на дамбе. Два на котловане работают под насосную.
— Сколько осталось отсыпать?
— Метров четыреста никак, — трудно шевелил губами Качура — до ручья.
— Кстати, кто у тебя заканчивал срезку кочек за ручьем?
— Черт их знает, Николаич.
— Черт не знает. Ты обязан знать. Ты начальник участка. Михеев там работал?
— Ну Михеев, — Уши Качуры налились огнем.
— Почему за ручьем конки не тронуты? Забыли? Вот, что пока грунт держит — направь туда Михеева, а за то, что не сделал в прошлый раз, сними с него одну треть премии за март. Я проверю.
— Да ну-у, Николаич — сопел Качура, — за что же мужика.
— Договорились — кивнул Бадаев — Кто помнит, когда в прошлом году Кия тронулась?
— Числа семнадцатого,— неуверенно сказал Голицын
— Иван Ефимыч! Экскаватор с котлована снять с ним успеется. Перегнать на дамбу. Как думаешь, не размоет? Высота достаточная?
— По документации гоним.
— Поднять бы надо сантиметров на тридцать,— вмешался Голицын — В прошлое половодье вода высоко была, я по деревьям помню.
Качура недовольно засопел. Дамба — его Качуры забота, и Голицыну до этого нет дела. Отчитался — и сиди. Никто не спрашивает.
Голицын понял его. Он, Голицын, знал свою работу на сто двадцать, как говорил один из его приятелей. И не потому, что знание производства делало его независимым от начальства или в какой-то мере — всего не предусмотришь — предохраняло наперед от возможных производственных казусов. Нет. Прежде всего, это давало ему внутреннее удовлетворение как специалисту. Да и другого положения он просто не представлял. Знания, которыми он располагал теперь, выходили за пределы деятельности ПМК и Голицын понимал, что он совершенно свободно может руководить колонной. Даже более энергично, чем Бадаев. И не потому, что примерялся к должности этой, пока ему достаточно было участка. Просто знал — и все. И другие об этом знали. И Бадаев. Бадаев после первого года совместной работы предложил ему должность главного инженера колонны. Голицын отказался, сославшись на малый опыт. Бадаев исподволь присматривайся к нему и в минуты болезни, в минуты душевного смятения не один раз ставил его на свое место, но пока тянул сам.
— Иван Ефимыч — сбивая раздражение Качуры предложил Бадаев — пока вопрос с дамбой не станем оспаривать. После всего поедем на участок посмотрим на месте. Я думаю, что поднять все-таки следует. Никто нас за это не накажет. Документация документацией, а подстраховать себя надо. Не помешает. Вот еще что, — Бадаев среди прочих бумаг нашел нужную взглянул,— необходимо послать в командировку четырех человек: двух трактористов двух экскаваторщиков. По два человека с участка. Посылаем в Белоруссию сроком на пятнадцать дней. Цель командировки — знакомство с работой по удалению кустарника и укладке закрытого дренажа. Что-то новое придумали белорусы надо и нам поинтересоваться. Подберете ребят потолковее, завтра подадите список.
— A кого я пошлю? — недовольно загудел Качура, — Легко сказать — двух человек. Сними — участок оголишь. Дамбу заканчивать надо? Надо. Аж в Белоруссию. Или мы кусты не умеем срезать? Руками вырвем, если нужно. У меня вон пять человек в отпуск просятся. Пусть Петухов посылает, у него народу много.
— Не мудри Иван,— устало сказал Бадаев — У Петухова строительной участок, он осушением не занимается. Тебе же с болотами возиться. А то вон Валерий Павлович своих направит
— Он направит,— косился Качура — Он и так готов все сам делать. Куда нам, старикам, до него.
Бадаев и Голицын засмеялись
— Ну все — Бадаев встал — Да, забыл вам представить,— он посмотрел в сторону Лукашина, — товарищ из области, интересуется нашей работой Валерий Павлович. — Бадаев уже надевал шляпу,— вы куда сейчас?
— Узнаю, перегнали сукоподборщик или нет. Если перегнали, поеду, посмотрю, как идет работа.
— Хорошо Мы едем на дамбу Валя, вы с нами? — спросил Бадаев Лукашина.
— Конечно.
Спустились вниз вместе Качура Бадаев и Лукашин сели в машину, Голицын пошел в диспетчерскую.
— На второй участок — сказал Бадаев шоферу и, откинувшись на сиденье, закрыл глаза.
Опустив стекло, он ловил сухими губами ветер, залетавший в кабину «Газик» расплескивая лужи, уходил к Покровскому Яру.
Он Бадаев, не для того каждую неделю собирал планерку, чтобы узнать от подчиненных, как идут дела на участках. О том как идут дела, что как и где делается, он прекрасно знал сам, почти ежедневно объезжая объекты. Он хотел выслушать начальников участков и узнать, что они планируют на завтрашний день, на неделю вперед, на месяц, как будут распределять время, рабочих, технику. Что думают о работе своей. Все эти сведения во многом облегчали ему, Бадаеву, руководство. Они были каждый на своем месте — начальники участков. И молодой знающий дело Голицын, и осторожный, медлительный Качура, который тридцать три раза отмерит, прежде чем сделать что-то, и до удивления мастеровитый мужик Петухов, который и грамоте не шибко разумел, а брал смекалкой, умением делать любую работу. У него не слукавишь, не сделаешь, как попало — всюду успевает. Прораб, год как из института, ходит за ним, то и дело спрашивая. И Бадаеву всякий раз было приятно, что на старости лет пришлось работать с такими людьми.
Из всех троих одному Голицыну намечено еще показать себя, а эти двое уже достигли чего могли, и большего от них никто не требовал.

Журнал «Юность» № 3 март 1976 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Пойма | Добавил: Zagunda (11.05.2012)
Просмотров: 1178 | Рейтинг: 0.0/0