Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Пойма

Письмо Яковлеву

Отложив ручку, Лукашин открыл дворцу печи, чтобы подбросить дров. Долго смотрел на огонь, вспоминая свой приезд сюда. На плите кипел чайник, крышка мелко подпрыгивала, пропуская пар. Лукашин снял чайник заварил сухим смородником. Сел к огню, положил на колени книжку на нее — тетрадь.
В комнате тепло, на дворе темь апрельский ветер стелился низко сушил землю. В деревьях бродил сок, распрямляя оттаявшие ветки.
«Милый Яковлев — писал Лукашин — прошло уже двадцать дней как я живу на Чулым-реке. А такое впечатление, будто пробыл здесь долгое время. Я тебя благодарил мысленно — а сейчас вот пишу в письме — за то, что ты отправил меня сюда. Хандра моя прошла. Весной я всегда себя лучше чувствую. Она будоражит меня, вселяя надежды, появляется желание работать. Скучать совсем нет времени, целые дни я на ногах — оглядываюсь по сторонам, расспрашиваю все, стараясь больше запомнить. И люди и места здесь славные.
В середине апреля тронулся по рекам лед.
Мне никогда не приходилось наблюдать ледоход на крупных реках, на моей родине в верховье Шегарки, большая вода случается редко. Раза два в своей жизни наблюдал я, как переполненная Шегарка несла воды, но то, что мне довелось увидеть здесь я тебе никак не могу рассказать. Несколько дней подряд дул теплый влажный ветер все ходили возбужденные, повторяя «Скоро пойдет». И в один из дней, пополудни вскрылись поднялись речки Кия, Четь, Мачега (названия какие!) все это хлынуло в Чулым-реку, лед зашевелился отдельные льдины вставали на ребро сверкая на изломах синими гранями вода ежеминутно прибывала из речек и ручьев ветер дувший по течению стронул нагромождения, завалы заторы, и все это пошло, пошло, пошло поворотом на Север к Оби. Был воскресный день, мы стояли на берегу — Дарья, Голицын, Колька Перевалов,— провожая взглядами лед. Все были как пьяные. Уходить не хотелось.
Вечер. Я сижу у Голицына. Я сижу спиной к окну, облокотясь на столешницу, на столе старинный, подаренный матерью подсвечник в три свечи — хозяин обожает свечи на столе, большая керамическая кружка горячего чая, разбавленного портвейном — хозяин редко пьет вино в чистом виде, на столе длинные папиросы слабого табака — хозяин не курит сигарет. Хозяин ходил из угла в угол через комнату и говорит. О чем он говорит? Воротник голубой рубашки его расстегнут, на нем замшевая, на меху безрукавка, серые отутюженные брюки, домашние туфли. Я смотрю на руки его, которые живут, помогая выразить, мысль и думаю кто передо мной? Может быть, это ведущий актер столичного экспериментального театра поэт, избалованный публикой, исследователь Шекспира, вводящий меня в тайны средневековой драматургии? Ничуть не бывало. Это рядовой инженер мелиоратор. Но это инженер Голицын. О чем он говорит? Говорит он о необходимости немедленного преобразования села вообще и в данном районе — в частности. Он эрудит, он цитирует целые труды ученых мелиораторов, говорит о ведении подобных работ за рубежом — он знает английский язык, он волнуется и подымает на меня свои прекрасные синие глаза. Я смотрю на него и удивляюсь. Откуда это? Он моложе меня. В двадцать пять лет окончил институт, третий год работает с Бадаевым. И мне чрезвычайно приятно, что он, горожанин знавший раньше деревню только в дни практики, так говорит о земле. Он полностью согласен с Бадаевым и поддерживает его. Он убежден, что надо идти дальше. Мне приятно. Ты ведь знаешь что исчезновение деревень — моя теперешняя боль. И как неожиданно приятно встретить человека, понимающего тебя. Голицын открыл мне тайну Бадаева. Оказывается, деревня Покровский Яр на месте, которой строится новый поселок — родина старика. Когда зашел разговор о строительстве нового поселка и стали выбирать место. Бадаев настоял, чтобы строить на берегу Чулым реки. Я вспомнил, как однажды когда мы приехали на третий участок смотреть посыпок он, показывая мне строительство, вспоминал. «Вот здесь была школа контора колхозная там — скотные дворы» — «Часто приходилось бывать?» — спросил я. «Бывал» — ответил он странным голосом. А потом оставил меня с Петуховым и ушел. Вернувшись к машине, я спросил шофера где Николай Николаевич, и увидел как, прихрамывая вышел он из березняка, где находилось старое деревенское кладбище. Сел впереди и промолчал всю дорогу. Оказывается, там похоронены его родители.
Голицын подходит к столу, прихлебывает чай, еще раз садится напротив. Мы говорим о том, о сем, часто — о литературе. За недостатком общей культуры от неумения достаточно правильно выразить мысль я больше молчу, слушаю. Я не бог весть какой знаток литературы или живописи и каждую книгу, картину ли воспринимаю чисто эмоционально не вдаваясь в тайну ремесла. А он начинает совершенно свободно говорить о теории стихосложения о театре. Понятно, столичный житель интеллигентная семья. Любимый поэт его — Лермонтов. Он мне читает Лермонтова. Он читает «Завещание» шепотом, закрыв глаза. И никакой позы ни какого желания удивить или поразить меня. На лице его страдание — и только. «А ведь он талантлив» — думаю я, глядя на его руки.
Поздно. Мы допиваем чай. Я встаю. Хозяин провожал до лестницы.
— Дойдешь?— спрашивает он, полуобнимая меня, — Заходи, Валя.
Лукашин открыл печку, посмотрел. Дрова прогорели, угли лежали ровно, подернутые тонким синим огнем. И тянуло изнутри печи устойчивым, сухим жаром.
«А как там, в городе? — писал далее Лукашин — Ведь я не знаю весеннего города».
Лукашин помнил зимний город и он нравился ему Город был старый со множеством деревянных построек. Лукашин любил ходить мимо Белого озера к собору на Воскресенской горе и вниз по улице Шишкова, где стояли двухэтажные, на фундаментах рубленые особняки с изумительным кружевом резьбы по карнизам и наличникам. Такими особняками был уставлен Савельев спуск, и морозными утрами оранжевые на восходе над крышами их ровно стояли дымы. Где то за окраиной строились пятиэтажные дома новых районов, а старый город оставался таким, каким он был и сто лет назад. Стоя на Воскресенской горе, откуда был виден весь город, Лукашин представлял как в давние времена таким же вот морозным утром накануне базарных дней, шли из дальних деревень обозы. Как грелись мужики чаем на постоялых дворах — заиндевелые кони под навесом хрупали сеном — а рано утром отправлялись в дорогу. И целый день в морозном воздухе слышались редкий говор обозников и скрип полозьев и фырканье коней.
Яковлев много рассказывал об истории города. Он был автором уже двух книг, Яковлев. Последняя нравилась Лукашину. В ней было собрано несколько коротких повестей, и первая об охотнике была лучше других. Простыми фразами в ней хорошо было передано состояние больного оленя, как уходил он в горы, спасаясь от волков. Как лежал на снегу, запаленно дыша, снег подтаивал под его горячими боками. Ночь, ветер и далекий волчий вой.
Эту книжку Яковлев подарил Лукашину с теплой надписью. Лукашину мало кто дарил книги с надписями, он редко общался с писателями и верил еще в искренность слов-посвящений.
«Милый Яковлев, — писал Лукашин — В город я вернусь, видимо в конце мая с тем, чтобы за лето обработать собранный материал, а где-то в сентябре вернуться обратно и пожить еще месяца полтора. Всего в письме не опишешь, да и не следует этого делать хотя бы потому, что виденное и слышанное перемешалось во мне и нужно ему отстояться, чтобы потом, посмотрев на все спокойным взглядом, дать более верную оценку и людям и делам их. Уже поздно и я ложусь спать. Утром заедет мой новый товарищ Колька Перевалов. Он работает на самосвале, обслуживает в основном третий участок, но сейчас его перебросили на строительство дороги к Покровскому Яру. Он возит гравий с пристани. Я хочу поближе сойтись с ним».
Лукашин запечатал письмо, написал адрес и положил на видное место, чтобы не забыть. Выключил свет, лег, накрылся одеялом.
Апрельская ночь была темна. По прежнему шумел ветер и редкие огоньки светились по поселку. Задумавшись сидел над раскрытой «Историей» Бадаев; Голицын перечитывал в постели «Мастера и Маргариту», уткнув голову в подушку, спал Колька Перевалов, заложив за голову руки, тосковала с открытыми в темноту глазами Дарья Ладыгейчева, переписывала стихи на память — «Постель была расстелена, а ты была растерянна» — из чужого альбома в свой Ангелина.

Журнал «Юность» № 3 март 1976 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Пойма | Добавил: Zagunda (11.05.2012)
Просмотров: 1129 | Рейтинг: 0.0/0