Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Пойма

Бригада Бражникова. Отклонение от нормы

Крайний к березняку дом по улице Полевой — общежитие молодых механизаторов. Все четыре секции занимает бригада Бражникова. С вечера ребята заняты каждый своим делом. Один ушел в кино, другой на свидание или в девичье общежитие — знакомиться. Мечтавшие поступить осенью на учебу готовились, поступившие раньше тоже сидели над учебниками, скоро сессия, экзамены в вечерней школе. Тихо в доме, соберутся часам к двенадцати, а то и позже. Иной утром придет, переоделся — и на работу.
В одной из секций, положив ноги на спинку кровати, затягиваясь махрой, стряхивая пепел в рабочий ботинок, лежит бывалый осужденный, а теперь равноправный гражданин — Коля Лысый. Коле на свидание не идти - девушки у него нет, да по возрасту ему теперь не девушка нужна, а какая ни будь вдова неудачница лет под сорок. К учебе он давно равнодушен, а кинокартины ему надоели в колонии. Книжки он любит читать о собаках, если, под подушкой у него лежат рассказы Джека Лондона, но сегодня Коля не трогал их
— Кафар — говорит он в пустоту, звучное и непонятное слово.
Тоска, значит. Не до чтения. И о собаках поговорить не с кем, никто тут всерьез собаками не интересуется. Лежит Коля, смотрит в потолок, тянет крепкую махру.
Секция состоит из комнаты и кухни. На кухне — печка с чайником на плите, возле окна — стол под клеенкой, посуда кое-какая. В углу у двери умывальник над тазом, возле стены — сапоги в ряд, над ними вешалка для рабочей одежды. Все это — от колонны. Кроме того, каждый украсил свой угол, как ему нравится. То повесят над кроватью кусок цветастой материи — подарок знакомой, а над ней фотографии артисток то — репродукцию, купленную на почте.
Или еще что-либо для души.
Ковра над кроватью Коли не было, но он вбил два гвоздя, на один повесил вырезанный из журнала снимок пса-волкодава на другой — фотографию рыжеволосой, с лихим прищуром девицы. На вопросы Коля объяснял, что это его несчастная любовь, из-за которой ему пришлось - горе мыкать. Все знали, что он врет, но не связывались.
В комнате Коля Лысый не один. В углу забравшись с ногами на кровать разложив учебники, сидит молодой парень, помощник экскаваторщика Генка Шаповалов. Он недавно из армии, невысокого роста, худощав, белесые волосы свисают надо лбом. Девчонку Генка еще не успел себе найти, в кино бы можно сходить, да надо готовиться — осенью он надумал поступать в автодорожный техникум. Лежит, листает книжки, шевелит губами.
Сунув руку в карман, Лысый поискал что-то, наконец, вытащил двумя пальцами мятую трешку. Поглядев ее на свет, показал Генке.
— Добавь до флакона, пока не закрыли.
— Ты что Коля! — Генка отложил учебники — Видишь, я занят.
— Дело твое — Лысый сунул трешку в карман — А я думал, на гитаре поиграешь, попоем.
Лучше бы он не говорил об этом. На гитаре играть — Гонку только попроси. Вот она висит над головой. И алый бант на ней. Иногда они пели на пару с Колей. Голос у Коли хрипловат от махры, но песню он чувствует. Генке жаль бросать урок, но и попеть охота.
— Ладно,— говорит он и смотрит на часы — давай деньги.
Ленке Лысый налил на два пальца — молодой, учиться надо, себе — по ободок. Выпил, пожевал хлеба с луком — и так хорошо ему стало. Генка настраивал гитару. Пели они чаще всего старые песни, современных Коля не знал.
Он пел, как поют деревенские мужики на гулянках,— что есть мочи — и хрипло рявкал в конце каждой строки. Закрыв глаза, вытянув побелевшую шею, Генка покрывал его звоном девичьего голоса своего. Спели две песни.
— Плясать пойдешь Коля? — спросил Генка. Он любил, когда Лысый плясал.
— А как же — Свесив ноги, Коля надевал ботинки, в которые стряхивал пепел.
— Бо-ро да-тый Черно-мор, в Лук о-морье пер-вый вор,— перебирая струны вполголоса подлезал Генка, — Он давно Людмилу спер, о-ох хите-ep!
Песня тронула Лысого. Она была близка ему и понятна. Он и сам когда-то воровал, не Людмил только.
Плясал Лысый по-блатному, враскачку заломив руки за спину. Сделав круг, он встал против Генки, перебирая ногами.
— Бабку-ведьму соблазнил, — наяривал тот. Поплясав, Лысый допил водку, лег и затосковал:
— Я срок, тянул! — жаловался он — У меня два побега!
Повесив гитару, Генка стал заниматься, не обращая внимания на Лысого. Коле было мало. Он вспомнил, что в кармане ватника осталась мелочь копеек пятьдесят. Нашел ее, оделся и шустро убежал в районную аптеку за одеколоном.
В одиннадцать вечера, постучась, вошел бывший старшина второй статьи Севморфлота, а теперь бригадир молодежной бригады, Вадим Бражников. Он постучался отчасти из вежливости, а больше потому, что иногда ребята приглашали к себе девчонок, и неудобно было войти без предупреждения. Все так делали.
— Акимов где? — четко спросил Бражников, оглядывая комнату
— А я почем знаю,— ответил Генка. Он уже начитался вдоволь и собирался спать — Ушел куда-то.
— Пил он здесь, — Бражников потянул носом, заглянул под кровать Коли.
— Нет, не пил — Генка разбирал постель. После ухода Коли он проветрил комнату, а бутылку выбросил в бурьян.
— Та-ак значит, — протянул Бражников и, ничего не сказав больше, вышел.
Ему собственно плевать было на то где сейчас Акимов. Идти искать бесполезно — темь, магазины закрыты. Важно чтобы Акимов завтра вышел на работу, а не прогулял. Если будет ночевать в общежитии, утром ребята подымут его. А не вернется — верный прогул. Вот что беспокоило бригадира Бражникова.
Более всего в жизни Бражников любил дисциплину. Дисциплина и цель — вот формула по которой он жил. Без дисциплины не достичь цели, а цель должна обязательно стоять перед человеком, иначе зачем жить? Так рассуждал Бражников. Тот, кто не разделял этой теории, был неинтересен ему. Цель постоянно стояла перед ним. Одна, большая и не вполне ясная самому Бражникову светилась где то далеко-далеко. Остальные были помельче. Например, многие ровесники, с которыми он пошел в первый класс, бросили школу одни — после семилетки, другие — позже чуть. Бражников поставил перед собой цель - закончить десять классов. И закончил. Подошло время идти в армию. Бражникову очень хотелось попасть на флот. Рост у него был хороший, и просьбу его в военкомате уважили. Правда, ему предлагали пойти в училище, но это не входило в планы и он отказался. Просто пошел служить, и все. Дисциплина приказы и четкое исполнение их — это то, что нужно было Бражникову и к концу службы он стал подумывать о том, чтобы остаться на сверхсрочную. Но когда перед самой демобилизацией в их части появился представитель мехколонны с предложением поехать на освоение поименных земель, Бражников согласился и уговорил еще десятерых товарищей по службе. Вместе приехали на Чулым реку вместе закончили курсы по специальности, кто какую выбрал себе, и стали работать. Поскольку на службе Бражников был старшим по званию среди своих товарищей, то и здесь он стал старшим — бригадиром. Бригада пополнялась, теперь она уже была разбита на два звена, во главе звеньев стояли звеньевые — помощники Бражникова во всех его руководящих делах. Меняясь понедельно, звенья работали в различные смены, соревновались между собой, а в целом бригада вела соревнование с другой бригадой участка, в которой работали механизаторы старшего возраста.
Над койкой Бражникова висел твердый распорядок дня, начинаясь словом «Подъем», а на одной из страниц блокнота был составлен примерный план на месяц, написать письмо, отправить матери двадцать рублей, прочитать книгу «Порт-Артур», подготовка к сессии, прочие дела. В прошлом году Бражников поступил в институт на отделение мелиорации сельского хозяйства. Почти все в бригаде занимались — кто где, а с теми, кто еще сомневался что учение — свет, бригадир постоянно проводил разъяснительную работу. Каждую неделю, вечером в общежитии проходило собрание бригады, где подводились итоги соревнования между звеньями и бригадами. Редактор «боевого листка» Генка Шаповалов должен был все достижения бригады постоянно отражать в стенной печати.
Планы Бражникова на недалекое будущее были таковы для себя — среди прочих забот — учеба в институте, для производства — вывести бригаду по трудовым показателям в число лучших и в конечном счете, занять первое место среди бригад колонны. Все было хорошо. Зимнюю сессию Бражников сдал, надеялся сдать не хуже весеннюю, все другие личные дела также двигались, бригада успешно соревновалась с бригадой стариков, все было хорошо, пока в бригаду не пришел Акимов.
Акимов раньше работал со стариками, но не поладил с ними, и Голицын перевел его в молодежную, хотя Коле, слава богу, было около сорока. На третий же день Коля загулял и на работу не вышел. Бражников, как и полагается, попытался объяснить Коле, что так делать нельзя, трактор простоял день и норму выработки его, Акимова, ребята вынуждены были распределить между собой.
Бражников доверительно посоветовал своему новому бригаднику впредь не делать подобных глупостей, вступить на честный трудовой путь, выполнять норму, и тогда ему, Акимову, честь и хвала.
Акимов же не внял советам и сказал, что он на такое начальство положил. Бражников, конечно обиделся, хотел показать что такое удар сбоку, но передумал решив что это не метод воспитания и вынес вопрос об Акимове на общее собрание бригады. На собрании Колю коротко предупредили, что если он и впредь намерен валять дурака, то его просто-напросто выгонят к чертовой матери — только и всего. Коля обещал исправиться. Ему вовсе не хотелось уходить из колонны, он и так вдоволь помыкался после освобождения. В различных конторах куда Акимов обращался по вопросу трудоустройства, с подобной справкой, какая была у нею на руках принимать на работу не шибко торопились, и кто знает, может быть, Акимов в который раз уже предстал бы перед судом если бы не Голицын.
Месяца два он работал наравне со всеми, а сего дня сорвался опять. После запоя приплелся Акимов в общежитие и свалился. Утром ребята растолкали его, дали на опохмелку кружку холодной воды. Кряхтя и матерясь, Коля собрался и влез в автобус — посуху бригаду на участок и обратно возили на автобусе.
Бражников проследил, как Акимов завел трактор, сел и выехал на вспаханное вчера поле, чтобы продисковать и заборонить его. Сам бригадир — он корчевал — работал за версту в стороне.
Лукашин и Голицын приехали на участок в одиннадцать. На поляне возле мелкого осинника, недалеко от пробитой тракторами и машинами дороги, стоял на колесах вагончик — полевая кухня бригады. Вагончик покрашен в зеленый цвет, над крышей плескался узкий вымпел, на торцовой стене — прямоугольник фанеры «Комплексно молодежная бригада Бражникова». Ниже — обязательства, взятые бригадой, мелом были проставлены гектары и процент выполнения. К дверям вагончика прислонена в три ступени лесенка, внутри вагончик делился надвое в одной половине — кухня в другой — столовая. Две поварихи готовили обед.
Кормили рабочих (в бригаде стариков был свой вагончик) два раза на день — перед работой и в обед. Кормили под запись, то есть в зарплату вы считывали стоимость обедов, кормили хорошо и обеды стоили копейки по сравнению с обедами в районной чайной. Акимов, пропивая вчера последнюю трешку, не страшился помереть с голоду до зарплаты.
Отовсюду доходил приглушенный перелесками шум тракторов, работали сразу в нескольких местах — корчевали и подбирали сучки, распахивали и дисковали раскорчеванное. Ближе других от вагончика находилось поле, на котором работал Акимов. Заглушённый трактор его стоял в конце полосы, самого Акимова не было видно. За осинником пахали, на одном из тракторов работал звеньевой Ахметзянов. Голицын прошел туда.
Приглушив трактор, чернобровый татарин Ахметзянов голый по пояс, вылез из кабины, пошел на встречу, показывая в широкой улыбке крупные зубы.
— Ахмет — спросил Голицын,— что-то я Акимова не вижу? Трактор стоит.
— Чай пьет! — засмеялся Ахметзянов и махнул в сторону перелеска.
Лукашин с удивлением рассматривал на плече тракториста наколку «Не забуду родную брату, которая погибла за проклятую бабу»
— Что же ты ему не скажешь?— улыбаясь спросил Голицын (он тоже впервые видел татуировку).
— А что я скажу? — пожал плечами Ахметзянов — Взрослый человек, сам знает.
Пошли искать Акимова
За трактором — со стороны поля не видно — сидя на низком пне Коля Лысый варил чефир. Утром он помог поварихам наколоть дров, за что выпросил у них горсть чайной заварки и теперь, обмотав толстой алюминиевой проволокой брошенную консервную банку, Акимов держал над костерком чефир, рассчитывая поправить голову. Он и не слышал, как подошел Голицын с Лукашиным.
— Скоро будет готов? — спросил Голицын за спиной Акимова.
Акимов вскочил и поставил банку на пень.
— Вьплесни — кивая на банку, попросил Голицын — сердце испортишь.
— Мое сердце, начальник давно испорчено — взял Коля тон, каким разговаривал в колонии с новобранцами. Он чувствовал, что не надо бы ему так начинать с Голицыным, но с утра был зол и сдержаться не смог — Мое сердце, начальник.
Носком сапога Голицын ударил банку. Та, расплескивая чай, кувыркнулась в траву. Акимов побледнел.
— Да я тебя заделаю как последнего фраера! — сдавленно хрипанул он, кинулся к открытой кабине и схватил ключ на сорок пять.
Лукашин нагнулся, чтобы поднять короткий обломок березового сука, и не увидел, как вскинул руку с ключом Акимов как, опережая его, вскинул руку Голицын, и вот уже разбросав руки, Акимов летит через пень к трактору, а ключ, вырвавшись из его рук,— дальше Голицын поднял ключ, бросил в кабину и закрыл дверцу. И встал рядом.
— Крепко бьешь начальник,— вытирая ладонью разбитую губу, не подымаясь сказал Акимов — Я сам часто бил, но ты крепко бьешь, начальник.
Голицын шагнул сел на пень против Акимова.
— Акимов, кто уговорил Бадаева, чтобы тебя взяли на работу?
— Ты, начальник, ты, — Акимов сидел на траве опираясь на руки — Я тебе спасибо сказал.
— Вот что, если хоть раз услышу от Бражникова, что ты сделал прогул или вот такой перекур как сегодня,— на завтра получаешь расчет. Понял?!
— Понял, начальник
— Будь здоров. Садись и работай.
Надев на палец проволоку с банкой, Голицын молча пошел к машине. Он уехал, начальник первого участка, и не видел как, передвигая рычаги работающего трактора, плакал Акимов.
Не от обиды плакал, но пролитого чефира было жаль ему, а оттого, что на всем белом свете никто не понимает его, Колю Лысого, а по паспорту — Николая Михайловича Акимова, тридцати девяти лет от роду.
В сорок пятом, когда мать померла, а отец еще воевал, Колька Акимов перешел жить к тетке, материной сестре. У тетки своих трое, Колька ей был не шибко-то и нужен и уговорила она его пойти в ФЗО. Колька пошел в ФЗО учиться слесарному делу. Кормили их сдержанно и как-то вечером двое дружков подговорили Кольку залезть в кладовую, где хранилась фезеушная одежда и выбросить несколько пар ботинок. Ботинки эти рассчитывали продать на «барахле», чтобы хоть раз пожрать как следует. Дружки подсадили Кольку — он был меньше
их ростом — в выставленное заранее окно, а сами остались внизу, ожидая. Колька, плутая в темноте кладовой, успел выбросить только одну пару. Дружки убежали. Будучи повзрослей и похитрей они дали знать Кольке, что если он назовет их то ему будет худо. И Колька сказал, что это были ребята из города, которых он плохо знал. Так он очутился в колонии. Из колонии бежал и снова попался на краже теперь уже сознательной. А потом и пошла.
И воровал-то он больше по ерунде, то белье стянет с веревки, то сумку на базаре сопрет. Колька взрослел мотался по колониям полысел потерял часть зубов. Ни семьи, ни дома у него не было. На Колькину внешность женщины не обращали внимания, а может, какая бы и нашлась, да где ж обзаведешься женой и домом только освободился — глядь опять взяли.
Колька любил повторять, что в каждом городе у него три дома: тюрьма, больница и милиция — и три машины такси: «Скорая помощь» и «черный воронок». В колониях Акимов работал исправно, не скандалил и, старея, все чаще стал задумываться о своем доме. Купить в деревне дом, собаку завести, а то и две, ходить с ними в лес.
Освободившись в областном городе Акимов пробыл там несколько дней — было много соблазнов, а он сказал себе хватит, так и всю жизнь можно за проволокой провести. Прочитав в объявлении, что там-то и там-то требуется рабочая сила, Колька поехал на Чулым-реку устраиваться. Устроиться ему не удалось, и он уже пожалел, что уехал из города, когда случай столкнул его с Голицыным.
Вечером Акимов сидел в районной чайной, купив на последний рубль три кружки пива. Впереди была ночь, и Акимов обдумывал, как лучше провести ее, чтобы с рассветом на попутных покинуть эту землю.
А Голицын зашел в чайную купить папирос, на оставшуюся от рубля мелочь он взял кружку пива и случайно оказался за одним столом с Акимовым. Акимов все поглядывал на него, определив каким то чутьем, что перед ним начальник, и добрый
— Работу ищу — глядя в сторону, сказал он. И, чтобы сразу стало все понятно, добавил — Освободился недавно.
— Что умеешь делать? — спросит Голицын, разглядывая говорившего.
— Трактор знаю — ободрился Акимов,— на лесоповале работал.
Голицын долил пиво, вынул ручку, блокнот, написал свою фамилию, адрес конторы протянул список Акимову.
— Завтра в половине девятого.
Так Акимов стал трактористом первого участка. И вот сегодня он кинулся на своего спасителя с ключом. От всего этого Акимов плакал теперь.
— Женюсь корову куплю — всхлипывая, разворачивал он трактор в конце полосы, — Узнаете падлы Колю Лысого.
На второй день, после работы, Голицын зашел в общежитие. Акимов по обыкновению лежал, положив ноги на спинку кровати. Увидев Голицына, приподнялся.
— А я к тебе Николай, — поздоровавшись, сказал Голицын и сел на предложенный стул.
Ребята, чувствуя разговор, ушли.
— Знаешь что, давай хоть раз с тобой в кино сходим
— Чего-о?! — протянул удивленно Акимов.
Он никак не мог сообразить, что сам Голицын начальник участка, который вчера так обидел его — не тем обидел, что ударил, а тем, что чефир разлил,— сегодня сидит рядом и приглашает в кино.
— Смеетесь — ухмыльнулся Акимов
— Зачем? — Голицын достал два билета — Вот, пожалуйста, на восемь тридцать «Белый клык» по Джеку Лондону.
Акимов заволновался. Сходить страсть как хотелось, но приодеться как следует не во что было. И стыдился он сказать об этом Голицыну.
— Ты пока переодевайся — Голицын встал — а я пройду по комнатам посмотрю, как ребята живут.
Прошел за стену и отвел Бражникова на кухню. Минут через двадцать вышел переодетый Акимов.
Возле кинотеатра, куда они вскоре подошли, прогуливался Перевалов с Анной. Была с ними подруга Анны, Нюша.
— А-а Николай! — поприветствовал Перевалова Голицын и поклонился девушкам, — У вас какой сеанс?
Оказалось — на восемь тридцать. Голицын представил Акимова, и они стали прогуливаться все вместе. И ряд у них совпал — пять кресел возле стены.
После сеанса Голицын попрощался сразу же, а Нюше сказал серьезно — вы одна домой не ходите, вот Николай вас проводит.
И пожав всем руки, ушел
— Ну что, понравилась тебе Нюша? — спрашивал на другой день Акимова Голицын когда они, сидя поодаль от других, курили в обеденный перерыв.
— Козырная баба — сознался Акимов,— в кино звала опять. Да шмоток вот нет.
— Вот что — предложил Голицын — Я скажу ребятам, они тебе соберут, сколько нужно. Но — не пить, предупреждаю, а в зарплату рассчитаешься со всеми, слышишь?
— Век свободы не видать! — захлебнулся Акимов, — Да что я, ханыга какой!
— А он ничего — говорила наутро своей подруге Нюша — Только плохо вот что лысый. Я знаешь, люблю больше, когда чуб волной.
— Ну, что поделаешь — развел руками слышавший это Перевалов — Не всем же с чубами, кому-то и лысому надо быть.
Нюша Сазонова еще школьницей собирая с матерью малину, наткнулась на ветку и поранила глаз. Бельма не случилось, но глаз сощурился и видела им Нюша плохо. Школу она после семи классов оставила, позже закончила курсы штукатуров-маляров и переезжала со стройки, на стройку живя в общежитиях. Последнее время привязалась она к Анне и зная, что та скоро выйдет за Перевалова, ревновала ее. Шел Нюше тридцатый год и была она по пословице — и не девка и не баба, и не мужняя жена. А фигурой была видная, характером добрая, только вот глаз. Приставали к ней ребята всегда, но всерьез никто не принимал.
Нюша стала расспрашивать Перевалова об Акимове, он расхвалил тракториста — и не пьет он и специалист первый на участке, в общем, советовал продолжать знакомство. А сам, возвращаясь один раз с участка, посадил Акимова в машину и всю дорогу втолковывал ему.
— Нюша спрашивала о тебе, понравился ты ей, оказывается.
— Да ну! — не верил Акимов. Он уже и не представлял, что может понравиться какой-то женщине.
— Да-а, понравился, — продолжал Перевалов. — Еще спрашивала она, а почему ты один до сих пор. Может, семью бросал? Я сказал, что все в порядке. Что была у тебя невеста в свое время, да вышла замуж за другого, а ты никак не можешь забыть ее, потому и одинок.
Акимов только головой крутил
— И что к нам ты по оргнабору приехал. Запомни, по opгнабору. Понятно?
— Ну, понял.
— Вот тебе и «ну» — посуровел вдруг Перевалов — Ты хоть понимаешь какая тебе баба попала? Наглеть начнешь с ней — лучше на мои глаза не попадайся. Все. Приехали.
И самосвал притормозил перед общежитием.

Журнал «Юность» № 3 март 1976 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Пойма | Добавил: Zagunda (11.05.2012)
Просмотров: 1106 | Рейтинг: 0.0/0