Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Пойма

Третий участок

По дороге на Покровский Яр возле Тетульдетского своротка Бадаев велел остановить машину. Вылезли все. Шофер пошел вокруг машины, ударяя в скаты ногой. Бадаев с Лукашиным вышли на дорогу.
— Валя обратите внимание — указал Бадаев в Сторону Чулым-реки. — Видите курган там, где впадает Кия.. Левее чуть перелеска?
— Прекрасно вижу — сказал Лукашин
— Курган этот — могила остяцкого князя. — Бадаев прислонился к дереву, освобождая от тяжести тела больную ногу.
— По преданию, этому кургану сотни лет. Когда-то в этих местах в средней части Чулым-реки, по Кии, Чети, Мачеге жило многочисленное племя остяков, занимавшихся охотой и рыбной ловлей. Так они жили долгое время, но потом остяков стали теснить хакасы, пришедшие с далекой реки Чуны. И вот здесь, где Кия впадает в Чулым-реку, произошло сражение между племенами. В этом бою пал предводитель остяцкого войска князь Чулым, остяки были разбиты и изгнаны со своих земель. Но хакасам не понравились эти места, захватив добычу, они вернулись в Чуну. Узнав о том, что хакасы ушли, к месту сражения вернулись остяки, чтобы похоронить своего военачальника, тело которого они вынесли с поля боя. Над его могилой остяки насыпали холм. Землю для холма приносили со всех владений, некогда принадлежавших князю. Похоронив князя, остяки не остались жить на своих местах, они ушли вниз по Чулым-реке, а потом дальше на север. Несколько семей осталось еще по Чети и в верховьях Мачеги. Существует много всяких легенд об этом кургане, я рассказал одну из них. Кстати, мы стоим у начала новой дороги идущей от поворота прямо на Покровский Яр. Как только закончится строительство моста, расстояние до поселка сократится подвоз рабочих и строительных материалов пойдет через новый мост. Нам бы эту дорогу в прошлом году проткнуть, да все руки не доходили.
Сели в машину и поехали к поселку кружным дальним путем.
В двадцати километрах от районного села вверх по течению Чулым реки на берегу не месте бывшей деревни Покровский Яр строился новый поселок. Строительство вел третий участок. Сборные двухквартирные дома решено было сразить тремя порядками так, как когда-то стояли деревенские избы. Первый порядок — на берегу Чулым-реки, огородами к воде второй — через улицу огородами к старой дороге, третий — за ним. Скотные дворы, гараж мастерские и другие хозяйственные постройки выносились за черту поселка за третий порядок, к перелеску. За перелеском этим на юг начинались поля — старые поля деревни Покровский Яр и новые подготовленные колонной. Они обходили слева Большое болото и терялись среди березовых согр и зарослей тальника в средней части Кии. На север за Чулым-рекой вперемежку с болотами синел до самого горизонта островерхий еловый лес, на запад от поселка, через Кию, к районному селу уходила новея насыпная дорога.
По ней, оставив Лукашина в поселке, уехал Бадаев посмотреть, как идет строительство моста.
В поселке заняты были рабочие различных специальностей, строилось сразу несколько объектов, руководил строительством начальник третьего участка Арсентий Лукич Петухов.
Арсентий Лукич возрастом старик уже. Ростом невысок, суетлив, скор на ногу. Все стремится куда-то показать, объяснить Лицо в недельной щетине в морщинах-складках, и на лице этом ничем не примечательном удивленные глаза. Будто вывели однажды Петухова на свет божий, раскрыл он глаза ахнул от радости, да так и сохранил по сей день это выражение.
Лукашин в поселке второй раз. Когда они приезжали сюда впервые с Бадаевым пробыли недолго, и Лукашин не успел ни рассмотреть старика как следует, ни поговорить с ним. Тогда Петухов а в конторе участка не оказалось, и они пошли мимо домов, спрашивая встречных
— Лукич? — отвечали им, — А он только что был. Помогает где-нибудь.
— Вот я! — дошло из одного дома, и в оконный проем вылез Петухов. Никудышная совсем шапчонка съехала на сторону, ватник и штаны на коленях были в растворе, — Петухов показывал девчонкам-штукатурам как правильно класть на стену первый слой раствора.
Он вытер руки о полы ватника, поздоровался. Говорил и все усмехался беглой усмешкой, открывая желтые, плотно слитые зубы. Повел показывать, что сделано.
— Лукич ты начальник участка или кто? — спросил на ходу Бадаев.
— Знамо начальник, — осторожно ответил Петухов. Он не то, чтобы побаивался Бадаева, не знал, к чему клонит тот.
— А раз начальник — продолжал Бадаев — то должен руководить сидя на месте. А то приедешь — тебя нет. То ты печникам показываешь, как печку класть, то возле плотников. У тебя на это прораб есть, мастера, бригадиры, наконец.
— Э-э, Николаич — отмахнулся старик — сидя каждый руководить сможет. Это просто. А показать да научить некому. Смолоду я не распоряжался, не приказывал, а уж теперь и совсем ни к чему это. А я подойду к тому же печнику, спрошу как бы между прочим, чтобы не обидеть человека, что у него не ладится да с ним же и начну работу. А уж дальше он и сам поймет.
Сейчас Лукашин один ходил по поселку. Не Петухова искал, просто так ходил смотрел. Часто лежали кучи навезенного кирпича, песка и гравия возле штабеля досок звенела пила-циркулярка, резко пахло опилками, прогретой щепой, отовсюду доходил стук топора.
Петухов встретился в конце первого порядка, узнал, поздоровался, первым подавая руку. Начинался обеденный перерыв, рабочие, оставив дело, направлялись в столовую, а Лукашин с Петуховым отошли к берегу, к лежащим брусьям, сели лицом к воде.
Теплый стоял день Петухов снял шапку положил рядом. Над седой коротковолосой головой его чуть заметный подымался парок. Расстегнул ватник. Закурили.
— Дома все брусчатые? — спросил Лукашин, поглаживая шершавую боковину бруса.
— Все, как один,— кивнул старик — Мы, видишь Валя, как решили - из кирпича только фундамент даем, ну и яму подпола им же выкладываем. А сам дом весь брусчатосборный. А школу вот, магазин контору — целиком из кирпича. Ну и хозяйственные постройки. Оно можно б, конечно, и дома кирпичные, да завод у нас маленький, не успевает поставлять всем. Сейчас ведь в любом хозяйстве по району скотные дворы — сплошь кирпич. Лес много дороже стал. У нас тут теперь строевого леса нет давно, вывели.
— Хорошее дело затеяли, а, Лукич? — кивнул на порядок домов Лукашин.
— Чего ты, — повернулся Петухов. Задумчив он был, забыв в отставленной руке папиросу, смотрел на текучую воду Чулым-реки.
— О поселке я говорю. Строить начали, хорошо это.
— Это не просто хорошо это распрекрасное дело милый мой. Жизнь заново начнется. Сколько семей сюда переедет, новоселья пойдут, радости свадьбы дети рождаться станут. А то, мыслимое ли дело — земли бросать? Была деревня — и нет ее. Как это так? Это ж чрезвычайное событие — человек не захотел жить на родной земле. А почему? Что тебе недостает для жизни? Нет, никого не интересует. Уехал, ну и езжай. А сколько труда в эту землю вложено, сколько сил, жизней людских.
Помолчал, прикуривая. Повернулся вполоборота к домам, Лукашин сидел лицом к нему.
— В третий раз приходится строить мне на этом месте. Теперь уж, видно с в последний. — Усмехнулся, — На фундаментах ставим, а они долго стоят. Да и не думал я, что доживу до таких дней, чтобы заново все начинать.
— Как это? — не понял Лукашин.
— А тут, видишь, раньше деревня стояла Покровский Яр. Слыхал, конечно. Деревня настоящая, то есть избы рубленые дворы. А еще раньше в тридцатом, когда мы переехали сюда,— ровное место. Стали мы землячки рыть, земляную деревню построили, значит. А во-он там — Петухов повел рукой назад вверх по течению — возле яра самого стояла изба зверолова Покровского. Оттого и деревня стала так называться. Мы тогда ходили к нему сало барсучье покупать от простуды.
Петухов вдруг вскочил и мелкой, стариковской рысью побежал к только что подъехавшему самосвалу, крича на ходу.
— Ты куда заехал?! Куда заехал тебя спрашиваю?! Разве здесь кирпич нужен? Разворачивай!
Молодой сонного вида парень уже подымал кузов самосвала, чтобы свалить привезенный кирпич.
— Объедешь вокруг дома, во-он туда,— указал Петухов,— там и свалишь.
— Откуда я знаю,— гундел недовольно парень — У вас тут не поймешь где что.
— Видишь, как,— запыхавшись, вернулся старик — Ему лишь бы свалить — в столовую –торопится. А его потом кирпич таскай за пятьдесят метров вручную.
Он отдышался, надел шапку. Ветер тянул с реки. Так без шапки и бегал.
— О чем я тебе говорил? — спросил, улыбаясь удивленным лицом своим.
— Арсентий Лукич, а как же вы сюда попали, не понял я?
—А очень просто — переселились. Переселенцы мы. Один приехал, посмотрел, за ним остальные перетянулись. В степи до того жили. Сушь там, место голое ни деревца, ни конки. Зимой как задует. Топились кизяком, буцыльем, соломой. Это сколько ж соломы надо на зиму. А главное — вода соленая. Да и ту, пока достанешь — не рад ей. Колодцы до десяти саженей рыли. А здесь лес кругом, река. Стали мы охотой промышлять, рыбу ловить. Комары, правда, донимали, морозы круче здесь. Зато метелей меньше, да и тише они лес — не разгуляешься. Через год другой ко всему привыкли. Приехали мы в конце лета, стали землянки копать. Зиму в землянках, а весной посуху, лес стали валить, избы рубить. Я смотрю, как сейчас корчуют, и вспоминаю, как мы корчевали, земли под посевы готовили. Бабы с лопатами, да топорами корни рубят, а мы перехлестнем веревку через вершину и тянем, а потом волоком в сторону. Почти все земли, что сейчас брошенные лежат вокруг Покровского Яра — наша работа. Все мы, Петуховы, портняцкого роду. Деды-прадеды всю жизнь свою портняжили, и отец мой тоже. И меня он лет с десяти стал приучать к своему делу. Это там, на старом месте. А здесь другим ремеслам пришлось обучаться Дядя мой, отцов брат младший, первый отошел от портняжества. В тайгу его потянуло, к воде. Он и уговорил отца — поедем да поедем. Переехали.
— Так с той поры и прожили здесь? — спросил Лукашин.
— Так и прожили. Я когда с войны пришел, на тяжелую работу не гож был. Жизнь все-таки трепанула меня как ни хорохорился. Да и война опять же — считай пять лет в пехоте, на ногах. Плотничал все годы. Когда деревня разъезжаться стала, перебрались и мы в район. На стройучасток пошел Качура Иван Ефимыч уже работал там. А когда Бадаева назначили начальником колонны, он же и взял меня к себе Бадаев, он с Покровского. Вызывает как-то, ну Лукич, решено строить новый поселок на месте нашей деревни. Начинай. Обрадовался я. Стали бригады дополнительные создавать, планировать, рассчитывать, материалы нужные забрасывать. И пошло с того дня.
— А портняжить не пришлось, Арсентий Лукич?
— Нет, не пришлось. Первое время шил кое-что для себя, а потом жене передал. Ей это сподручней. А сам плотничать начал, столярным делом занялся. Тут рядом несколько старых деревень было, кержачьих так я у мужиков плотницкому делу учился. В степи лесу нет, ремесло это не в ходу, а тут топор из рук не выпускаешь. Печки научился класть, пимы катать. Сейчас вон промкомбинат в районе - отдал шерсть, через месяц — другой пимы готовы. Да и в магазинах продают. А тогда — все сами. Так же и сапоги. Сапоги я долгое время шил, а теперь какой год инструмент лежит без надобности. Всему помаленьку научился. Часто выручали ремесла, хоть и на войне возьми.
— Скоро, видно на пенсию вам! — Лукашин глядел на белую голову старика.
— А совсем скоро милый. Последний год работаю. Вот поселок построим, получим со старухой квартиру, да и переедем. Я уж и дом себе присмотрел на том самом месте, где землянка моя была. Хочу умереть здесь. Кладбище наше во-он там в березняке. Участок сдам кому помоложе, а сам пособлять буду хозяйству, пока руки топор держат.
Помолчал думая о чем-то. Лицо серьезным было. Сказал для себя, больше Лукашину непонятное. Говорил, будто сам в себя смотрел. Давнее, видно, высказывал.
— С руками оно проще сынок. Руки слушаются, помнят ремесло. С душой тяжельче. Душа она как вода. Не возьмешь ее не поймаешь. Я вот всю жизнь заставлял себя прощать других. А нет, не выходит. Получается, против воли своей идешь, против сердцевины своей души, значит. Видно так и надо. Добро добром, обида обидой. Это я к тому, что не всегда мы ладили тут между собой. Всякое бывало. Иных и людьми назвать нельзя. Вот уж умирать стану, переломлю себя, всех добром помяну. Жизнь, Валя, совсем малая, миг один и в то же время, ох, как длинна. Иногда такая усталость спадет на душу, будто три жизни прожил. И согнет тебя не раз и скрутит всего, а потом — ничего, выправит. А бывает и сломит. Только в том-то и сила твоя человечья, если не уронил ты себя в такие минуты, не дал кому либо пострадать из-за слабости своей душевной. А уж как не сдержал себя, стал лукавить, то ко дню твоему последнему ничего человеческого не останется в тебе. Гниль одна. Только и спасенье в том, что через одно-два поколения забудется все, травой зарастет. Будто ничего и не было.
Долго молчали Лукашин слушавший внимательно не законченный с кем-то спор старика, спросил о детях.
— Есть и дети, а как же дочка и два парня. Тут же, по району живут. Учительствуют. Сюда собираются переехать в одной школе работать чтоб. А ты, коль людьми интересуешься, сходи на хутор. Мой тебе совет. Вот как пойдешь от поселка по дороге к новому мосту, по левую сторону от моста верстах в двух хутор стоит. Сходи хуторок посмотришь, старики там хорошие живут. Еще живет там лесник Тимофей Еграшин, лет сорок ему, не больше. Фигура занимательная. Я к нему давно приглядываюсь. У нас тут, как только надумал поселок строить, пожар случился. Завезли часть кирпича, пиломатериалы, а на вторую ночь три машины досок сгорело. Что да кто? А откуда узнаешь, кто Бадаеву неприятность. Мы тогда собрались между собой — прораб, мастера — да и выплатили стоимость досок. Хорошо, что три машины всего было. Как стану вспоминать это, так Еграшин на ум приходит. Он всю жизнь свою недоволен. Всем недоволен. Ни войны, ни других обид-лишений не видел он никогда. Откуда это недовольство возникло, вот что я хотел бы знать. Пойди, познакомься. Да не задирай его поначалу, слушай больше. А то он мужик горячий, отматерит еще. Тут, когда колхозы стали организовывать, потеснили кое-кого. Некоторые, предвидя такое, заранее уезжали подальше на север. С ними и старик Покровский. Опасаться ему особо нечего было, жил промыслом лес и река — все доходы. От других тем только отличался — подчиняться никому не мог. Власти над собой не терпел. Тимоха весь в него. Когда слух прошел, что дело к колхозам идет, Покровский собрал всех своих, ушел вниз по Оби и осел на одном из глухих протоков. Далеко от наших мест А усадьба их сгорела во вторую же ночью Говорили что старик вернулся тайком да сам и поджег, но точно никто не знал. Тимку они парнишкой увезли отсюда, а вернулся он уже взрослым. Где и как они там жили никогда-никому он не рассказывал. Обмолвился только раз что похоронил своих в верховьях Кети, а сам приехал сюда где родился. Потянуло. С тех пор и живет. Тебе-то не знамо, а я как погляжу на Тимку так деда Сарву вспоминаю. Вот был ухарь! Какой там колхоз ему только ватагу по лесу водить. Вольный был человек. Хорошо, что догадался сам уехать, а то все одно увезли бы. Ох, кажись Николаич приехал. Заговорились мы с тобой, Валентин. Пойдем, а то искать зачнет.
Бадаев стоял возле самосвала, слушая ругань прораба. Шофер что привозил кирпич, на этот раз привез раствор и не узнав ни у кого свалил возле дома, который ужо оштукатурили. Прораб налетел на него, а он стоял возле машины и сонно глядел перед собой, будто и не касалось его
— Черт знает, что за человек! — не стеснялся прораб — А в армии служил. Ему свиней пасти, а не на машине. Говорили вам, не берите, кого не следует!
— Говорили, помню, — согласился Бадаев. — А не ты ли в прошлый раз просил не планерке — бери, кто подвернется. Машины простаивают. Вот и подвернулся. Воспитывать теперь по ходу дела.
— Воспитаешь их, в ребра мать!
— Слушай, парень — подозвал Бадаев шоферу — Ты или работай как следует, или, —Покосился на Лукашина — выгоним к чертовой матери.
Пошли в контору, разговаривая по пути о делах. Лукашин шел сбоку.
— Штукатурка сухая поступила на пристань,— говорил Бадаев Петухову. — Машины надо посылать. Завтра с утра, чтоб за день вывезти.
— Пошлем — кивнул Петухов — только где ее использовать станем? На кирпичных постройках?
— На кирпичных конечно, но не сразу. Пусть здания осадку дадут, а то коробом пойдет штукатурка.
— Шабашники опять приехали — сообщил Петухов — просятся.
— Мы ведь договорились — шабашников не принимать. Своими силами обойдемся.
— Не обойдемся в чем и дело. Не укладываемся в сроки. А их — бригада целая. Пятнадцать человек. Пятеро кладку могут вести, остальные — плотники. Пятерых можно на школу поставить, а остальных — на дома, на сборку второй очереди.
— Ладно, заключай договор. Только так — никаких лишних рублей. Что заработано, то и получи. Во времени их не ограничивай.
Пришли в контору, стали разбирать рассматривать деловые, бумаги по строительству сверять, высчитывать. Долго сидели. Закончили, наконец.
Вышли на воздух. Стоя возле машины, Бадаев долго смотрел на готовые дома, школу, над которой ставили стропила, кивнул Петухову.
— А ведь строится Покровский Яр Лукич! Когда первый порядок сдавать станем?
— Ну когда — подумал тот — К концу лета и сдадим. Чтоб с огородами люди управились и — в новые дома. А поднажмем, так может чуток и раньше. Все одно, на Октябрьские новоселье справим.
— Ну что ж будем ждать осени — Бадаев открыл дверцу и осторожно поднял ногу с протезом, сел рядом с шофером. Лукашин поместился сзади.

Журнал «Юность» № 3 март 1976 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Пойма | Добавил: Zagunda (11.05.2012)
Просмотров: 1031 | Рейтинг: 0.0/0