Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Пойма

На хуторе

Верстах в двух от нового моста вверх по Кие на месте бывшей деревни - маленький в пять дворов хуторок. Несколько дней Лукашин прожил здесь. Чтобы не было расспросов, откуда да зачем, он сказал, что приехал из районного села порыбачить на Кие. А его никто и не расспрашивал.
Вечера стояли теплые. Лукашин уходит в Покровский Яр. В поселке два временных общежития для строителей — мужское и женское. После смены кто хотел — уезжали в село, но многие оставались, чтобы утром отдохнуть лишний час.
Хорошо было сидеть с ребятами плотниками на новом, из свежестроганных досок крыльце собранного днем дома, курить, разговаривая о чем нибудь незначительном и в то же время очень важном в такие зыбкие сумеречные минуты. Дышать прохладой с чудесным густым запахом щепы, молодой травы и слушать, как поют девушки, уходя за цветами к яру.
— Бежит река в тумане тает,— поют девушки.
А ребята сидят тихо, осторожно держа папиросы в натруженных топорищами руках, разговаривают.
Обменяются фразами, помочат. Кому-то из них идти осенью в армию, другой отслужил уже, надумал жениться, надеется получить в поселке квартиру и теперь, исподволь, присматривает дом. А вот этого, что откинулся спиной к стене пока служил, бросила жена. От позора он приехал сюда, опять стал парнем. Сидит, думает, повернув голову в сторону, куда ушли девчонки. У каждого свое. Уходил Лукашин к кургану, подымался на заросший мягкой травой верх, садился и подолгу сидел, слушая вечернюю тишину, глядя на Чулым-реку, на далеко темнеющие леса. Сидел до темноты, пока из оврагов и ложбин не выползал сизыми волнами туман, не закрывал прогретую за день землю. Чаще всего проводил вечера на хуторе, прислушиваясь, присматриваясь к жителям его.
Самый старый житель тут — Пелагея Семенова или бабка Палага как называют ее на хуторе. У нее Лукашин квартировал.
Бабке Палаге скоро восемьдесят, она невысока ростом, высохла, сгорблена слегка. Ходит в темном, платок, кофта, юбка. Но лицо не испорчено старостью, лицо восковой чистоты и в глазах разум сохранившего память человека. Все ее хозяйство коза, шесть с петухом кур, кошка. За двором обнесенный сухим плетнем огород, сотки четыре.
Все избы хутора на берегу огородами к воде, под окнами затравеневшая дорога, дальше бурьян следы бывших построек.
— Приустала я жить Валенька — в первый же вечер пожаловалась бабка Палага, когда они пили чай — все жду смерти, все жду, а она никак не идет.
Сидит возле окна, смотрит руки с набухшими венами на коленях. Раньше окно выходило на улицу — играли на ней бегали, ездили — жизнь текла. Теперь все заглушил бурьян. Раньше она была молода, здорова, растила детей, любила мужа и работала, работала.
— О-ох как работали,— вспоминает бабка Палага — хоть на поле, хоть в лесу. Бывало даже бревна из реки вытаскивать, а мне все комель попадал.
Но ушли и не вернулись с войны сыновья, умер покалеченный на лесоповале муж и сколько лет уже живет она одна, сама не зная зачем.
Весной-летом хоть забота какая-то на дворе выйдет, двигается. А зимой…
Летом бабка Палага ходит каждый вечер к соседям посидеть. А соседи у нее старики Волковы. Хозяин там — дед Андрей, ему семьдесят пять лет. Он высок, суров, много курит и кашляет в желтые вислые усы. Всё по хозяйству делает сам — косит для коровы сено, готовит дрова в березняке, обрабатывает огород. Старуха моложе его, но слабее телом. Дед Андрей жалея ее и все заботы берет на себя.
По вечерам управясь по двору, дед Андрей садится на бревна возле плетня закуривает, который раз на день, кашляет гулко
Бабке Палаге некуда деваться — одна, а дед Андрей мог бы перебраться к сыну в район, но не хочет стеснять его. Изба у сына, как и все избы, в две комнаты самих четверо — куда.
Приходит сосед Волковых — Аркаша, тридцатилетний мужик, работающий на строительстве моста. Он желтоволос, круглолиц, нрава веселого оделит всех кедровыми орехами, старухам сыпнет по горстке, хоть у них и зубов нету. Аркаше скучно на хуторе и он ждет, не дождется, когда начнут сдавать в поселке дома.
За ним, передвигаясь по-утиному, подойдет беременная жена, осторожно сядет на бревно положит на расставленные колени живот. Все знают друг друга давно, говорить особо не о чем и разговор главным образом идёт вокруг строящегося поселка. Иногда приходит лесник Тимофей Еграшин, сорокалетний мужик, злой и горячий.
— Побрехать собрались?— говорит он, не здороваясь, и садится на самый верх бревен.
Его не любят на хуторе, он знает об этом и всячески показывает свое пренебрежение к землякам. Он зол на все вокруг, больше всего Еграшина раздражает строящийся поселок. И жену свою он заразил такой же горячностью и злобой.
— Змея,— говорит о ней старуха Волкова и плюется, — Тьфу, прости меня господи, грешную.
— Настил гоним — сплевывая ореховую шелуху, сообщает Аркаша. Ему охота рассказать, как они строя мост. — Завтра перила подымем, и — готово. Езжай в обе стороны — хоть на восток хоть на запад.
— Xе-xe! —резко выдыхает сверху Еграшин — Схватились! Руководители, мать вашу. Довели до того, что район разбежался, а теперь — мосты, поселки.
— Зря ты их огулом, — заступается Аркаша. — А не все они такие, как ты о них думаешь. Земли начали осваивать? Начали. Что еще? И поселок тот же. Не нам ведь с тобой это в голову пришло.
— Умных не встречал! — перебирая ногами, Тимофей на заднице съезжает по бревнам, чтобы сесть рядом с Аркашей, — Не встречал, говорю. Вспомни, сколько председателей было в нашей деревне? А последний Еремин! На каждой неделе то собрание, то созерцание. Сядет за стол, и одно и то же. Перегнать! Повысить! Укрепить! Укрепит — пять дворов осталось. И самого куда-то черти занесли, не сыщешь.
— В Антоновке говорят заместителем, — вспоминает Аркаша.
— Еремин какой хозяин! — кашляет, поправляет картуз дед Андрей. — Ему вон, свиньям пойло разносить и то расплескает. Опять же не на одном Еремине свет держится.
— Вы ж его сами выбирали — напружинившись весь, вытягивает из-за Аркашиного плеча шею Еграшин — Могли бы и получше сыскать.
— Правление выбирало — поясняет глуховатым голосом дед Андрей — а я в правлении никогда не состоял. Правление да и сверху рекомендация — И, подумав, закончил — Оно видишь, со стороны всегда хорошо наблюдать, а возьмись сам — не лучше и выйдет. Не всякий бык в производители гож — И повернулся к Еграшину — Тебя бы, Тимоха во главе района поставить глядишь — и манна с неба посыпалась бы.
Аркаша смеемся откинувшись не по-мужичьи располневшим телом.
— Дураки! — коротко и твердо говорит Еграшин, вставая — Можно думать, что манна та сыпалась над вами все время. Всю жизнь свою и тянули, как быки.
— Надо мной, к примеру, она не сыпалась — серьезно сказал дед Андрей. — Это ты верно заметил. Только и ненависти такой ко всему как у тебя нету. Ты что плохо живешь? Кто ты такой? Лесник всего-навсего. А живешь — Дай бог любому так. И всегда недоволен. Чем ты недоволен? Порядками что вокруг нас? Так они порядки — можно сказать это жизнь твоя.
Не смог, чувствовал дед Андрей толком объяснить леснику, о нем думал, о чем сказать хотел.
— Мне жизнь природа дала дед — зло усмехнулся Тимофей, — Она и отымет. Я человек, была бы хватка и ум, я везде проживу.
— Правильно, природа — кивнул дед Андрей,— и мне природа дала. И всем. Я когда родился, порядков этих и в помине не было. Однако поразмыслил, когда вырос, что к чему и в девятнадцатом не к Колчаку ушел, а в партизаны против него. И в эту войну хлебанул, как следует. Однако обид не держу в мыслях. Жизнь, она не из одних праздников составлена. Всему основа — работа, на ней все держится. Конечно, каждому охота большая получше прожить, только ведь и не от одних нас это зависит. Это мы, старики. А взять тебя — лишений ты не видел, чтоб жаловаться, не ущемляли тебя ни в чем, не обижали как случалось некоторых. И все тебе плохо. А что бы ты хотел для души своей — никто не знает. Душа — она ненасытная порой дай одно другого захочется.
— Ничего ты, дед, не понял, как я погляжу,— встал, севший было Еграшин — В навозе ты родился, в навозе умрешь. Чтоб этой жизни, которую ты здесь прожил да радоваться тогда и на белый свет незачем появляться.
Сказал и ушел, покачивая плечами. Высокий, руки в карманах.
Дед Андрей не обиделся на хуторянина своего, он только посмотрел ему в спину да покивал молча головой.
Он свое отжил — дед Андрей. Отговорил, отволновался. Плохо ли хорошо — жизнь прошла. Не теперь судить раньше надо было. А раньше думал еще успею всяко пожать жизнь она во-он какая. А она — совсем ничего. А все же таки семьдесят лет протопал. Многое видел, многое перенес в себе. Если б еще столько прожить на свете, можно б себя и по-другому поставить. А теперь одно — уноси с собой все, как было.
А темно уже. Электричества на хуторе нет, — отключили их от линии. Уходит дед Андрей в избу. Расходятся и остальные. И только лесник сидит еще у себя в ограде. Один.
Впервые Лукашин увидел лесника на третий день, как поселился на хуторе. Под вечер возвращался домой — ходил смотреть мост. Уже был у избы бабки Палаги, когда его окликнул мужик, выводивший из-под берега лошадь. Поил видно.
— Постой! — окликнул мужик. Подошел, неспокойно улыбаясь, цепко поймал руку Лукашина, тряхнул, — Давай ознакомимся Тимофей Еграшин, лесник.
Лукашин назвал себя
— Так это ты рыбачить приехал? — спросил лесник, улыбаясь, все, а сам глядел куда-то мимо странными глазами своими.
«Воровские глаза» — подумал вдруг Лукашин.
— А чем рыбачить думаешь, удочкой?
— Удочкой,— кивнул Лукашин.
— Конечно чем же тебе еще? — согласился лесник. — Тогда я место покажу на Кии, окунь там по локоть. Заходи вечером, поговорим.
Светло еще было. Лукашин пошел к леснику. У Еграшина крестовый под шифером, недавно срубленный дом. Когда деревня стала разъезжаться, он только обрадовался этому и начал строиться на удивление всем. У него новой марки мотоцикл с коляской фабричная с мотором лодка, служебный конь. Двенадцатого калибра двустволка на стене, в кладовке малопулька, в районной сберкассе порядочные деньги на книжке, да мало ли чего нет у него Тимофея Еграшина хозяйственного мужика. Дымчатый вислоухий пес, увидев Лукашина прыгнул с лаем рванул цепь и вскинувшись на задних лапах, захрипел придушенно, роняя слюну.
— Беркут! — закричал из сеней хозяин, вышел, укоротил цепь, пропуская гостя.
Лукашин прошел в дом. Всюду было чисто, и по убранству комнат дом походит скорее на квартиру какого-нибудь районного интеллигента, чем на жилье лесника с заброшенного хутора.
«Ребятишки малые еще,— удивился Лукашин — Поздно поженились видно».
Хозяйка, туголицая, рыжеволосая молодка, молча собрала на стол и ушла. Еграшин пригласил гостя.
Кроме водки на столе стояла икра, крупнонарезанная, истекающая жиром свежекопченая рыба.
— Муксун,— объяснил хозяин,— порода осетровых.
Еще вареная рыба, окунь — его узнал Лукашин. Свежая, выпотрошенная стерлядь лежала на отдельной тарелке.
— Чушью стерлядь любишь? — спросил хозяин и, не дожидаясь ответа, стал резать. Порезал, присолил, перцем присылал слегка, пододвинул Лукашину, — Пробуй, чушь называется
Налил водку.
— За знакомство или как? — Чокнулся, выпил, прямо руками взял кусок стерляди, ткнул в соль, ткнул в перец и стал жевать, хрустя.
Лукашин тоже выпил, надо было закусить, но сукровица, выступившая на срезе стерляди, отталкивала его, он взял маленький кусочек и, стараясь не думать, что рыба сырая, прожевал наскоро и проглотил.
— Ну как? — кивнул хозяин — На реке живем, да чтоб без рыбы. Вы там, в городах хек покупаете, а его мой кобель жрать не станет. Я без свежей стерляди за стол не сажусь. Ты не таись — Он придвинулся к Лукашину, касаясь его коленями — Какой ты рыбак? Я спрашивал у мужиков. А можешь ты, к примеру, написать как простому человеку природой пользоваться не дают? Реки мазутом загадили, рыба дохнет, а поставь сети, рыбнадзор вот он — нельзя. Кругом кричат все наше, народное, народ — хозяин. А поставь сети на эту же стерлядь — нельзя. Государственное понял? Тогда зачем душу мне травить, что я хозяин? Я народ. Если хозяин — бери, пользуйся — так я понимаю. Сможешь или сбоишься?
— О загрязнении можно написать,— сказал Лукашин — Да и пишут об этом достаточно. А рыбнадзор, что ж, это их работа. Тут я за.
— Значит, сбоишься — Еграшин выпил, мгновенно вспотел, расстегнул рубаху, чистое лицо его с небольшими черными усами подергивалось. Улыбнулся неспокойной своей улыбкой А глядел не прямо в сторону — Значит, нельзя мне, хозяину земли своей, и рыбы половить?
Еграшин давно уже никого не приглашал к себе, давно ни с кем не заводил разговоров, все вокруг были чужие не понимавшие его, а этот приезжий человек и пугал и притягивал его. Хотелось — за столько-то лет — хоть раз высказать все, что наболело и он, подумав, позвал Лукашина к себе.
Лукашин молчал. Неудобно было объяснять взрослому человеку то, что давно известно каждому Он уж и не рад был, что пришел.
— Нельзя — кивал хозяин — А грязнить воду можно. Ты на Оби был? И я был. Опустишь руку за борт, вынешь — нефть на ней. Химия. Ну сколько я сетьми поймаю? Да я ведь молодь не беру, крупную только. А там — вся подряд задыхается. И ни с кого спросу нет. А почему? Потому что и рыба государственная и заводы государственные. Пусть лучше подохнет от нечистот, но сети ставить не моги. И вся передохнет — крику не будет. Нет.
Лукашин чувствовал как дрожат колени хозяина Он и но знал, что отвечать.
Лесник выпил опять. Он не пьянел, вздрагивал только заметно — мерз будто.
— Рыбнадзор! — вскрикивал он — Это мышь возле хлеба. Они сети мои сколько раз забирали с рыбой вместе. Сети порвут кошками, а рыбу куда? Себе, конечно. Ты слышал, что вчера дед Андрей говорил? Порядки защищал. Да он света белого не видел, в колхозе работая. А послушать его — пропагандист. Мои деды-прадеды были вольные рыбаки-охотники. И я так хочу. Я только раз на земле живу, а меня, как пса на цепи держат. Тут раньше свободные земли были, по берегам охотники жили рыбаки. Села торговые на Чулым-реке стояли. А потом понаехали, понатыкали деревень. Теперь вот поселок начали.
— Да ты что, Тимофей? — изумился Лукашин — Что ты говоришь? Ты что против строительства поселков? Это же радость для людей — земли заново обживаются.
И заметил, как обмяк хозяин, потянулся, было к бутылке — отдернул руку. Сказал тише уже, осипшим голосом.
— Почему — против? Пусть строят — мне что. Я к тому говорю — людей сдерживать надо было интересом, не давать разъезжаться, теперь бы и стройки ни к чему. Ну ладно. Давай выпьем, да пойду по хозяйству.
Допили. Еграшин разговоров больше не затевал, молча жевал стерлядь, думал, глядя в сторону. Провожая гостя, попросил.
— Ты заходи, не стесняйся. Завтра места покажу. А уезжать станешь, рыбы дам стерляди муксуна. — Помолчал, не отпуская руки Лукашина, — Мы тут поговорили с тобой ты, это, не шибко на стороне. Знаешь, люди разные бывают. Хотя — дело твое.
И протянул еще раз руку гостю, усмехаясь жутковатой своей усмешкой.
Тимофей Еграшин по материнской линии вел свою родословную от тех старожилов Покровских, чей дом стоял когда-то на берегу Чулым-реки возле Яра. С двенадцати лет он бил влет птицу, помогал старшим ставить сети и у ночных костров по берегам слушал рассказы бородатого деда Саввы, как жили здесь раньше рыбаки-охотники, какая рыба заходила с Оби, сколько было в тайге зверя и птицы. Повзрослев, Тимофей уже не представлял себе жизни без ружья и лодки и стал подыскивать такую службу, чтобы не расставаться с лесом
И пошел в лесничество.
Всю жизнь свою он удивлялся тому, как это можно сидеть день-деньской в конторе за столом, лежать под трактором, ремонтировать его или пахать в пыли, грохоте, мазуте.
А он в лесу, он на воде. Тихо чисто кругом. У него безотказное ружье и верный пес, у него сильный лодочный мотор, у него конь. Когда стала разъезжаться деревня, он только обрадовался и начал рубить избу. Теперь он оставался один, это было то, что нужно. Правда, рыбы и дичи втрое уменьшилось, у каждого ружье сети, моторная лодка,— но жить еще можно было. Только б — вот кого люто ненавидел Еграшин — не загрязняли воду. На большом участке Чулым-реки между двух сел, он знал, где нужно поставить сети, фитили самоловы. В доме у него всегда был запас вяленой, копченой, свежей рыбы, да, не речного костлявого карася, а осетровой породы! В лесу он вел учет куропачьим, тетеревиным, глухариным выводкам, отстреливая чаще всего самцов, не давая исчезнуть птицам, но и не позволяя шибко расплодиться. Так продолжалось несколько лет, он уже привык к своей жизни и рассчитывал до старости прожить так, когда вдруг прошел слух, что рядом будут строить новый поселок, а потом обживать Кию и Четь. Он долго не верил этому, пока однажды из лесу не увидел, как по старой дороге идут к Яру первые машины со стройматериалами. Он тут же представил себе, как выстроят поселок еще один, не будет вокруг тишины и спокойствия на речках, и ему, Тимофею Еграшину, нечего тут станет делать. Остаток дня он ходил сам не свой. Надо было что-то делать решать. Помешать как-то им. Завтра будет поздно, завтра придут новые машины, люди.
Вечером Еграшин сел в лодку на веслах отплыл по Кие чуть не до старого моста не вылезая из лодки, протер несколько раз бензином подошвы сапог и, взяв канистру, кружным путем прошел к яру. Никого не было на поросшем бурьяном берегу.
Кирпич лежал, да белели в темноте сложенные в штабель доски. Он сел прямо в бурьян, чтобы успокоиться, вскочил, стал набирать на руку, как поленья кирпичи, носить и сбрасывать в Чулым-реку. Но кирпича было много и он понял бессмысленность работы. Подошел тогда к доскам открыл канистру, плеснул в ладони, еще раз смочил подошвы. Остальное выплеснул на доски поджег и, схватив канистру, пригибаясь побежал к березняку. И долго петлял по болоту, пока вышел к лодке
Было много разговоров о случившемся, приезжал милиционер с собакой ничего, никого не нашли, ясно было одно доски кто-то поджег намеренно. Стоимость возместили, поставили сторожа, и поселок начал строиться.
Еграшин затаился. Обдумывая свое положение он уже не решался на подобные выходки, чувствуя, что кроме беды ему это ничего не даст. На Чулым-реку не выезжал, собрав все сети, рыбачил в устье Чети. Решил, будь что будет. Решил. Пока оставаться на своем месте, а когда совсем тесно станет здесь, податься вверх по Мачеге в более глухие места.

Журнал «Юность» № 3 март 1976 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Пойма | Добавил: Zagunda (11.05.2012)
Просмотров: 993 | Рейтинг: 0.0/0