Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Пойма

Легенды и реальность

Впервые Лукашин увидел ее в кафе. Была суббота, теплый сухой вечер после бани. Голицын пригласил его поужинать — по вечерам в кафе к пиву подавали горячие сосиски с тушеной капустой.
Застекленная веранда пристроенная к глухой стене районной чайной зимой служила складом для продуктов, пустой тары, с наступлением же тепла превращалась в кафе «Ромашка». Застекленная сторона выходила на Чулым реку, с шести до одиннадцати здесь можно было сидеть, разговаривая, глядя на воду, на редкие рейсовые катера с огоньками на мачтах. В углу стояла радиола, и официантка следила за пластинками - меняя их, а иногда это делал и кто-нибудь из танцующих. Разрешалось курить.
Лукашин с Голицыным сидели за угловым столиком, прихлебывая пиво. Шел девятый час, входили парами и поодиночке, пришел Перевалов с невестой. Голицын встал им навстречу и пошел танцевать с Анной — она хорошо танцевала.
Перевалов принес два стула к их столику и заказал еще пива. Пиво было холодное горьковатое чуть. Лукашин отпивал редкими глотками, согреваясь, смотрел на танцующих.
«Ромашки спрятались, поникли лютики»,— крутилась пластинка.
Лукашин смотрел на танцующих. Перевалов разговаривал с шоферами за соседним столиком. Потом сидели вчетвером, касаясь локтями — было уже тесно — пили пиво и Голицын все приставал к Анне, спрашивая на каком пальце она станет носить обручальное кольцо.
Когда женщина появилась в кафе, Лукашин не заметил. Мелодия закончилась, все пошли к столикам и в просветах между парами он увидел, как стоит она возле входа, руки за спиной прислонясь к косяку и резко дышит — бежала что ли. Она была в брюках, как и многие женщины, пришедшие сюда, в тонком светлом свитере блестящие черные волосы ее, разделенные пробором, спускались по щекам плоского лица почти до пояса.
Она стояла одиноко и независимо время, от времени раздувая ноздри, движением головы отбрасывая волосы и когда узкоглазое лицо ее отклонялось назад, казалось, что в минуты эти из напряженного горла вот-вот послышится клекот.
— Кто это? — спросил Лукашин и парнишка-шофер нагибаясь прикурить сказал — Дарья Ладыгейчева из нормировочного, два раза замужем была.
Снова начали танцевать, а когда разошлись, женщины уже не было. Лукашин заговорил с Голицыным и совсем забыл о ней.
Живя на хуторе Лукашин ушел как-то к кургану обойдя вокруг походил возле него и стоял в задумчивости спиной к Кии. Вдруг сзади гортанный оклик.
— Э-гей, что потерял здесь?!
Лукашин обернулся — у берега дощатая лодка, в ней та самая женщина стоит, опираясь на весло. В лодке ружье, две кряковых утки.
— А я тебя знаю — сказала женщина, выпрыгнула из лодки и потянула ее на траву — Ты с Голицыным всегда ходишь, правда?
— И я тебя знаю — сказал, подходя к лодке Лукашин — Ты богиня охоты Диана, но сейчас отстрел водоплавающей птицы воспрещен.
— Это селезни,— махнула рукой женщина,— их можно. А матерей-уток я не трогаю.
Была она в высоких, самодельной работы сапогах, узких стираных брюках вельветовой курточке. А волосы так и свисали по щекам.
Лукашин взял ружье. Это была старая, хорошо сохранившаяся двустволка двадцать четвертого калибра. Таких теперь и не выпускали.
— Это отцово ружье, — сказала женщина. — Мой отец был великим охотником. Уходя на охоту, отец всегда брал трубку, — Женщина вынула из кармана куртки древнюю, обгоревшую по краям трубку. И она приносила ему удачу. Это очень старая трубка. Ее сделала из корня березы прабабка моего отца. Она била медведя в верховьях Мачеги, дожила до ста лет и умирая завещала эту трубку моему отцу, зная, что он будет великим охотником. Я всегда беру эту трубку на охоту.
— Ты умеешь стрелять? — спросил взволнованный встречей Лукашин — Сейчас женщины редко берут ружье. Разве только на севере, где живут большей частью охотой.
— Я бью влет самую быструю утку чирка. — Женщина отбросила как тогда, волосы за плечи, — Подкинь что-нибудь и увидишь, как стреляю.
Лукашин вынул носовой платок, сорвал травы, скрутил жгутом, завязал в платок и отошел шагов на двадцать.
— Дальше! — приказала женщина, глядя через плечо. Она стояла спиной к Лукашину, опустив ружье стволами вниз.
Лукашин отошел еще пятнадцать шагов и, крикнув «Кидаю!» — подбросил, на сколько смог, завязанную траву.
Женщина резко обернулась и, когда узелок, взлетел перед падением, на мгновение остановился в воздухе, выстрелила. Узел дробью отбросило в сторону.
— Правый ствол — сказала женщина, опуская ружье — Из левого отец бил только пулей. Хочешь выстрелить?
— Нет,— отказался Лукашин Он любил охоту и, живя в деревне у стариков, постоянно держал ружье, но сейчас стрелять ему не хотелось.
Женщина отнесла ружье в лодку, вернулась, села к подножию кургана лицом к. Кии Узкоглазое лицо ее было спокойно без прошлой надменности.
— Садись — пригласила она,— ты часто бываешь здесь?
— Часто — сознался Лукашин Он почти каждый вечер приходил с хутора.
— Я, когда плыву по реке, всегда смотрю на курган и вспоминаю сказ, который давно услышала от бабки. Хочешь, я расскажу тебе его?
— Хочу — согласился Лукашин, расстелил пиджак и лег, положив голову на руки.
Женщина начала, размеренно покачиваясь в такт словам. Лукашин закрыл глаза и перенесся на несколько веков назад. Послышались гортанные выкрики и частые посвисты стрел. Ветер уносил за Чулым-реку шум битвы.
— Этот курган — размеренно начала женщина, и звуки печально заклокотали в горле ее — память о несчастной любви девушки Кии к воину Чулыму. Этому кургану сотни лет — так гласит древняя легенда. Когда хакасы, пришедшие с далекой Чуны, стали теснить остяков, бедный воин Чулым собрал войско и дал хакасам бой у слияния этих рек. Но остяки проиграли сражение. Они умели охотиться и ловить рыбу, но не умели воевать. В этом бою был убит бесстрашный воин Чулым. Узнав об этом, Кия долго горевала. Она не захотела уходить со своим племенем. Придя на могилу любимого, она ударила себя в грудь кинжалом и умерла. Племя похоронило Кию рядом с Чулымом, а над их могилами насыпали холм. Реки эти назвали именами погибших. Так они и бегут вместе — Кия и Чулым. Э-э-ей!— воскликнула женщина, глядя на часы — Пора домой, мама станет беспокоиться.
— Твоя мама гоже охотница? — спросил Лукашин, провожая ее к лодке
— Нет, моя мама русская — ответила женщина, оттолкнулась веслом.
Лукашин тихо шел берегом, срывая цветы и бросая в лодку.
— Моя мама старая уже, она любит выращивать в огороде ягоды и всегда боится, когда я ухожу с ружьем в тайгу. Приходи завтра к кургану. Вечером. Я знаю — ты сейчас живешь на хуторе. Это близко.
Села и, сильно огребаясь, слева выгнала лодку на середину реки.
И Лукашин стал каждый вечер приходить к кургану.
«Это странная женщина Дарья Ладыгейчева, — записывал он в свой дневник — Ей двадцать семь лет, мать у нее русская отец — остяк. Конечно же, больше она взяла у отца. Она закончила техникум и работает в конторе колонны в отделе нормирования, но я ее совсем не представляю за конторским столом, да и, призваться ни разу не видел. Все свободное время она с ружьем на лодке. Знает повадки птиц и зверей названия растений по берегам речек. Мы уплывали с нею по Чети почти до самого верховья.
— Вот на этом месте я родилась — печально сказала она, когда мы подплыли к берегу и вышли на поляну.
Она попросила меня уйти в лес, сказав, что хочет побыть одна. Я отошел за деревья и следил издали, как села она на траву лицом к солнцу, ноги подвернуты под себя, руки сложены на груди, волосы распущены. Она сидела так несколько минут, шевелила губами, лицо ее было серьезно, и походила она в это время на маленького восточного божка, каким его изображают статуэтки. Потом окликнула меня, и мы стали собирать цветы, но печаль ее не проходила, пока не отплыли мы далеко от поляны. Мне очень хотелось узнать, что шептала она, сидя на поляне, но Дарья созналась сама, что помолилась старому остяцкому богу за весь их древний род, за отца пожелав ему там хорошей охоты.
Дарья рассказала еще, что жили они на Чети долго она училась в школе-интернате потом поступила в техникум на каникулы приезжала домой, и тогда отец учил ее разговаривать с деревьями и травами, понимать зверей и птицу учил на богу стрелять из ружья, пережидать в тайге пургу и многому другому, чтобы она передала все это своему сыну потому, что она, Дарья, продолжательница великого рода Ладыгейча, охотника от которого пошел их род. Когда умер отец, Дарья настаивала похоронить его на Чети на месте их последнего жилья, но похоронили отца на кладбище районного села, чтобы мать могла навещать могилу.
Дарья дважды была замужем и оба раза неудачно. Вчера она созналась, что замуж больше не выйдет, но хочет стать матерью, родить сына. Обязательно сына и передать ему все чему учил ее отец. А если у нее так и не будет сына и она умрет, тогда закончится весь их род. А этого никак нельзя допускать. Она призналась мне в своем желании — чтобы я был отцом ее ребенка. Я был сконфужен и смущен одновременно. Я рассказал ей о своих отношениях с женой, о сыне сказал, что если она, Дарья действительно родит ребенка, то я буду отцом двух детей от разных матерей, а это и без того усложнит мою жизнь. Видимо выглядел я совсем глупо и жалко со своими рассуждениями, потому что она грустно рассмеялась, попросила забыть обо всем, сказав, что просто пошутила. Мы лежали в тот вечер на кургане, смотрели в небо, и Дарья рассказала о своих мужьях.
— Он приехал в район после учебы и стал работать в нашей конторе, в плановом отделе. А жил через улицу в доме напротив. Он был высокий тонкий и носил очки. Утром, когда я выходила из дома, он уже дожидался меня и, кланяясь через дорогу, говорил всегда «Здравствуйте Дарья Ивановна». На работу мы шли вместе и возвращались вместе. Так мы и ходили до тех пор, пока в конторе и на улице не начались разговоры, что мы скоро поженимся. Но я не хотела выходить за него. Я хотела, чтобы отцом моего сына был большой и сильный человек. Но мать настояла. Она сказала, что лучшего мужа мне не найти — смирный и образованный. Мне не хотелось обижать мать, и мы поженились. Мы прожили два года, а мне казалось, что это тянется всю жизнь. Он был тихим человеком. Всегда во всем соглашался со мной. По выходным дням, когда я уходила в лес, он садился листать конторские книги и брякал на счетах, потому что ему мало было недели. Иногда к нему приходил сослуживец, такой же, как и он, тогда они вместе бряцали на счетах, повторяя «дебет, кредит», — и глаза их светились радостью. Один раз я уговорила его пойти со мной, но он так боязливо ступал в лодку, а когда лодка чуть качнулась, уронил в воду очки. Он расстроился, и мне пришлось доставать их. Мы вернулись домой, и тогда я сказала «Миша ты хороший человек, но жить я с тобой не буду» Он ушел в тот же день, а вскоре уехал совсем. Год я прожила одна, и это было еще хуже, потому что я была уже женщиной. За мной стал ухаживать шофер нашей автобазы. Он был большой и сильный, как мне хотелось, но он оказался злым и лживым человеком. Он часто приходил пьяным, подрабатывая после смены, хотя в этом не было нужды. А потом он стал изменять мне. Я все это терпела, стыдясь перед матерью и страшась людских разговоров. Я только сказала ему «Чего тебе не хватает? У меня красивые ноги и грудь, я сильная, я могу рожать каждый год, пока молода». Один раз он стал куражиться, и ему захотелось ударить меня. О-ого! Я сорвала со стены ружье. Он знал, как я стреляю. Я могла разнести ему череп, не целясь. Он испугался и выскочил на улицу. Я выбросила на снег все, что он принес с собой. До темноты выброшенное лежало на снегу — ему было стыдно переносить от меня вещи днем, на глазах у людей. Вечером пришли его родственники и забрали все. А ты, Валя не смелый,— в конце сказала она мне — Хороший, а не смелый. Женщина сама идет к тебе. Это очень редко когда женщина сама, — Засмеялась и сбежала с кургана».

Журнал «Юность» № 3 март 1976 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Пойма | Добавил: Zagunda (11.05.2012)
Просмотров: 914 | Рейтинг: 0.0/0