Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Если ты назвался смелым, окончание

Болезнь

Не зря я с первого дня невзлюбила шаткие мостки, заменяющие лестницы. Позавчера бежала вниз, поскользнулась, слетела прямо к ногам поднимавшегося наверх Лаймона. Хотела веко-нить — куда там! Никогда я не испытывала такой боли!
— Что, Рута, что? — Лаймон подхватил меня под руку. А я встать не могу — от каждого движения красные круги перед глазами. И стыдно стонать и не удержаться.
— «Скорую помощь»! — закричал Лаймон.— Звоните в «Скорую помощь»!
Славка сбежал сверху, поднял меня на руки, вынес во двор. Тут как раз самосвал разворачивался.
— Стой! Погоди! — закричал Славка шоферу. Донес меня до кабины. Ганнуля села рядом. Славка залез наверх.
— Гони в больницу!
В больнице сделали рентген: трещина в какой-то там кости, на самом подъеме. Наложили гипс. Ночь пролежала в коридоре, на жесткой, обитой клеенкой кушетке — в палате мест нет. И нога болела, и бока отлежала, и ходили все время мимо меня — спала плохо.
Утром дверь коридора приоткрылась, заглянул Славка.
— Ну как? — шепотом спросил он.— Жива? Почему не в палате?
Пытались его сестра с нянечкой выставить — как бы не так! На помощь Славке появились Петька, Ганнуля, Тадеуш. Шум, крик подняли.
— Как это смеют больную в коридоре держать! Пробовала я их урезонить, руками на меня замахали: молчи!
Кончилось тем, что дежурный врач разрешил забрать меня домой. Принесли мне костыли. Ребята сбегали за такси. До лестницы я кое-как дошла и остановилась в недоумении: как же ее «форсировать»?
Не говоря ни слова, Славка подхватил меня, донес до машины. И вот я лежу одна. Пусто и тихо в общежитии — все на работе.
За окном идет снег — редкий, сухой, спокойный. Я смотрю на снежинки, и учебник алгебры, которую я решила подзубрить, праздно лежит у меня на одеяле.
Пышет теплом от радиаторов отопления. Нежно согревает меня пушистый фланелевый халатик. Нога не болит. Даже самой не верится, что может быть на свете такое блаженство. Лежу в тепле, в уюте, на мягкой постели, смотрю на снег и думаю о Славке. Будто по волшебству, раздался стук — и вошел Славка.
Я хотела соскочить с постели, но спустить вниз запаянную в тяжелый гипс ногу не так-то просто. Все же я спустила. Встать мне Славка не дал. Подошел, прижал мою голову к своей куртке. Куртка — вся в бисеринках воды от растаявших снежинок.
Не знаю, сколько так продолжалось. Наверно, долго. Потом Славка ослабил руки, я подняла голову и глянула на него. Славка смотрел на меня странными, блестящими глазами. Без тени улыбки. Будто спрашивал у меня что-то. Я не успела сообразить, что он спрашивает, как Славка наклонился и поцеловал меня. Губы у него обветренные...
Наверно, ему стало жарко. Пробежался пальцами по пуговицам куртки, распахнул ее и сел со мною рядом. Взял мои руки и просунул себе под куртку. Там было очень тепло.
Опять мы долго молчали. Сидеть было неудобно. Гипс резал под коленкой. Я хотела засунуть туда кончик одеяла. Славке не дал.
— Ложись-ка. Я совсем забыл про твою ногу. Я легла. Славка укрыл мои ноги одеялом и опять
сел. И еще раз, чуть коснувшись губами, поцеловал меня. Отстранился, долго смотрел на мои губы. Провел по ним мизинцем.
— Нежные какие. А целоваться не умеют,— рассмеялся.— Совсем.
«Что же тут уметь?» — хотела я спросить и не успела,
— Никогда-никогда? Ни с кем? — спросил Славка и опять провел пальцем по моим губам.
— Никогда-никогда. Ни с кем,— его же словами ответила я.
Славка приподнял меня с подушки, откинул ее в сторону, пересел к спинке кровати и как-то очень ловко примостил мою голову к себе на плечо.
— Ma-аленькая еще! — протянул он и потерся щекой о мою щеку.
И еще раз поцеловал меня. Теперь — совсем по-другому. Долго-долго. Я не могла перевести дыхание и отстранилась. Только вот теперь сообразила, что можно ведь было дышать и носом.
— Ну вот,— сказал Славке, и я поняла, что он хотел этим сказать: теперь ты уже не скажешь — «Никогда-никогда. Ни с кем».
— И пусть,— ответила я и потянулась к нему.
В не застегнутом на верхнюю пуговицу вороте пестренькой, выцветшей ковбойки сильно, мерно, быстро бился пульс. Прижалась к этому месту виском. Мне казалось, что и у маня пульс бьется так же. В одном ритме. И Славка чувствует это.
Опять мы молчали. Славкина рука в точности, как делает это папина, собирала и распускала у меня на затылке косы.
— Надо идти,— вздохнул Славка.— Не хочется. Так бы и просидел... всю жизнь. А ты?
— И я... Не уходи.
— Надо...— Славка уложил меня. Провел рукой по гипсу: — Больно? Очень?
Я отрицательно замотала головой.
— Ври! — обрадовался Славка и строго приказал: — Лежи спокойно. Вечером зайду.
Он еще раз поправил, подоткнул одеяло и быстро пошел к двери. От его сапог на полу остались мокрые отчетливые следы. У двери Славка оглянулся. Глаза его светились теплом и лаской.
«Сейчас вернется и поцелует!» — подумала я.
Но он только улыбнулся рассеянной улыбкой — как папа, когда влюбился в Тоню, и вышел. Опустилась вниз, подскочила вверх ручка двери. Быстрые, уверенные шаги по коридору. Звонко стучат подковки на каблуках. Стук глуше, тише. И вот я опять лежу одна. Было это или не было?
«Было! Было! — взволнованно и торжествующе выстукивало мое сердце.— Было! И будет снова! Сегодня вечером».
Здесь мой дом!
Ты что, какая чудная? — с порога спросила Ганнуля, вернувшаяся с работы первой. — Жар? — И она пощупала мой лоб.— Нет.
А глаза горят. Я обхватила Ганнулю и засмеялась.
— Де ну? — понимающе спросила она и заглянула мне в глаза.— Был? А я-то думала — куда убежал в обед?
Пришла Раем» не дала нам договорить. Ладно, успеется, заговорщицки подмигнула Ганнуля и принялась командовать: первым долгом больную надо кормить.
А мне не до еды. Слушаю, слушаю шаги за дверями. Жду. Седьмой, восьмой час отстукал будильник — Славки не было.
«Не придет! — в отчаянии думала я.— Не придет!»
Он пришел в половине девятого. Нарядный и немножко нескладный. Коричневое, хорошо сшитое пальто. Коричневая пушистая пыжиковая шапка. Песочного цвета рубашка с галстуком. Словом, все в тон.
Вошел и смутился, спросил с порога:
— Можно к вам, девчата?
У Расмы удивленно поднялись брови, а Ганнуля засуетилась:
— Заходи, заходи. Раздевайся, Слева. У нас тепло. Садись! — почти к самой моей постели придвинула стул. Совсем буднично сказала: — Хорошо, что пришел. А то мы в кино хотим, да вроде неудобно одну-то оставлять. Теперь пойдем. Собирайтесь, девчата.
Положим, ни о каком кино и речи не было. Но... не все же мне «создавать условия» — пусть и обо мне кто-то позаботится.
Ох, как неохотно одевалась Расма. Медлила, копалась до тех пор, пока Ганнуля на нее не прикрикнула: — Да скоро ли ты? Опоздаем!
В дверях Расма задержалась, недобро посмотрела на меня, резко захлопнула дверь.
— Что это она?— спросила я.
— Не обращай внимания.— Славка встал, вынул из кармана пальто толстый кулек и пакетик — узенький, длинный. Положил мне на одеяло, сказал, застенчиво улыбаясь:
— вот. Тебе.
В кульке оказались крупные, с ноздреватой кожей апельсины.
— Ну, зачем, зачем! Такие дорогие!
— Ладно, чего там. Ешь, поправляйся.— Славка выжидающе уставился на мои руки, развертывающие второй, очень легкий пакетик.
Развернула бумагу и ахнула: там была длинная кудрявая ветка мимозы.
— Прелесть какая!
Мимозы мне всегда нравились. Я часто любовалась ими на базаре. Даже приценивалась. Но они дорогие, и у меня никогда не было денег, чтоб купить хоть одну веточку.
И вот я держу большую, пышную ветку. Разглядываю, как чудо. Листочки узенькие, не то зеленые, не то голубые. Повернешь ветку — серебром отливают. А над листьями ослепительно-желтые гроздья цветов-шариков.
Уткнулась лицом в ветку. Цветы пахли горьковато и очень приятно. Запах немножко напоминал цветущую вербу.
— Прелесть какая! — еще раз сказала я. Славка торжествующе засмеялся, глаза превратились в щелочки.
— Еле нашел. Весь город избегал. Нравится? Зажав ветку в руке, я потянулась к Славке.
— Маленькая! — с придыханием шепнул он.— Думал — не дождусь вечера...— И он обнял меня.
От него пахло свежестью, снегом, ветром. Все это было чудо.
Чудо оборвал стук в дверь. Лаймон. И он и Славка — оба опустили глаза.
Лаймон поставил на тумбочку завернутый в бумагу горшок с цветами. Наверно, он понимал, что пришел не вовремя: не знал, остаться или уйти. Мне так хотелось побыть вдвоем со Славкой, но я вежливо сказала:
— Раздевайся. Садись.
Лаймон разделся. Развернул горшок. Альпийские фиалки. Белые.
— Прелесть какая! — Мне самой было противно, что повторяю те же слова, но другие не пришли в голову.— Спасибо. Поставь на окно, а то они боятся тепла. А радиатор выключи.
До чего же нам всем было неловко! Никому не нужны ни вопросы о моем здоровье, ни мои ответы. И долго на них нельзя «продержаться». Я боялась, не хотела, чтоб Славка ушел первым. А ему, конечно, неприятно было, что явился Лаймон, и он мог уйти.
Я обрадовалась, когда раздался еще один стук в дверь: папа. Он только сегодня узнал, что со мной случилось.
— Папа! — Я сама чувствовала, что голос мой звучит вызывающе-весело.— Как хорошо, что ты пришел. Знакомься!
Славка был ближе к папе.
— Лаймон Лиепа, если не ошибаюсь? — Папа протянул Славке руку.
Тень пробежала по Славкиному лицу.
— Ошибаетесь,— суховато ответил он.— Лаймон Лиепа — вот.
Я понимала, что Славке очень неприятна папина невольная ошибка. Значит, я говорю дома о Лаймоне. Иначе откуда бы моему отцу знать это имя? Это и в самом деле так. Папа с Тоней обычно, как только я вспомню про Лаймона, переглядываются, улыбаются. Папа иной раз даже спрашивал с веселым интересом:
— Как поживает Лаймон Лиепа?
А теперь вот как все это обернулось! Ну, что поделаешь, надо как-то исправлять. И я, деланно смеясь, сказала:
— Папка, это Чеслав Варанаускас. Мой учитель.
— Ах, так! — Папа ничуть не смутился.— Слышал, слышал и о вас. Очень приятно познакомиться. Прошу извинить за ошибку,— и сел на Славкино место. Сел прочно, показывая, что пришел надолго и что надежды его «пересидеть» окажутся напрасными.
— Ну, рассказывай. Я рассказываю.
Папа с досадой подвел итог:
— Я так и знал, что этим кончится твоя «строительная эпопея». Урок получила хороший. Только еще не хватало — искалечиться.
Я хотела сказать, что с таким же успехом можно было упасть, скажем, на катке или просто на улице.
Вместо меня это довольно угрюмо сделал Славка.
— Безусловно. — Папа не стал спорить. — Кое в чем вы правы. Только, по-моему, профессия каменщика не для девушки.
— У нас много девушек,— возразил Славка.— И Рута работает не хуже других.— Он как будто обиделся, что папа сомневается в моих силах и способностях.
— Очень приятно слышать похвалу,— примирительно улыбнулся папа.— Но от этого профессия каменщика не становится легче.
— Что-то я не видал легких профессий! — проворчал Славка.
Они, наверно, могли бы спорить до бесконечности.
— Не пора ли нам, Слава?— вмешался Лаймон. Что толку было удерживать?
— Славные молодые люди,— сказал папа, когда они ушли.— Ишь ты, даже мимоза больной в подарок. Это кто же, мастер, наверно?
Я дипломатично промолчала. А папа принялся доказывать, что я должна, обязана теперь уйти со стройки. Он и раньше с усмешкой говорил иногда о моей работе, как о блажи. Теперь, по его мнению, эксперимент следовало прекратить.
— Словом,— считая, что все решено, завершил попа,— я иду за такси, едем домой. Все ясно.
— Да, ясно,— согласилась я.— Я никуда не поеду. Тоне и без меня хватает забот. А мне здесь хорошо. Я вовсе не без присмотра, как ты, наверно, думаешь.
— Молодые люди в качество сиделок? — язвительно спросил папа.— Причем двое сразу. Тебе не кажется, что это... ну, скажем мягко, не совсем удобно для молодой девушки?
И папа долго распространялся о том, как должна вести себя молодая девушка, что для нее хорошо и что плохо. И выходило, что мне ни в коем случае нельзя оставаться жить здесь, в общежитии.
— А кок же другим? — с невинным видом спросила я.— Другим можно?
Папа оставил этот вопрос без ответа. Сказал с максимальной твердостью, на какую был способен:
— Собирайся. Едем домой.
— Да ведь мой дом теперь тут,— ответила я. Папа пытливо взглянул на меня и опустил голову.
Посидел немножко молча. Очень тихо сказал:
— Ладно. Пусть так. Но... не забывай же и о нас...
Вот оно что!
Расма — самая красивая девушка в общежитии. У нее такие волосы, про которые пишут: цвета спелой ржи. Никто так, как она, не умеет двумя пальцами и гребенкой мигом соорудить модную прическу. Под солнцем ли, под светом ли лампы крупные волны волос отливают золотом.
Все у Расмы красиво: и фигура, и правильные, тонкие черты лица, и серые, в черных ресницах глаза. Но успехом у парней она не пользуется. Она злая. Глаза ее редко улыбаются.
Когда Славка пришел ко мне еще раз, Расма демонстративно легла на постель. Тщетно делала ей Ганнуля знаки: уйдем. Расма лежала и смотрела в потолок.
Славка скользнул по ней взглядом. Мне показалось: с жалостью. Предложил:
— Давай-ка я выведу тебя погулять на полчасика, Рута.
Мы выбрались в маленький, с молоденькими деревцами сквер возле общежития. От свежего воздуха у меня закружилась голова. Откинулась на спинку скамейки, дышала этим необыкновенным воздухом и не могла надышаться.
И мороза нет, и не тает. Выпавший недавно снег лежал толстым, плотным слоем. Мальчуган лет пяти пытался что-то соорудить из снега.
— Это что у тебя будет? — спросил Славка.
— Гараж.
Но гараж что-то не получался.
— Помочь, что ли? — Славка присел рядом с мальчиком на корточки.— Дай-ка лопатку.
Он ловко нарезал из снега кирпичей, соорудил гараж.
— Вы, дядя, наверно, строитель? — восхищенный постройкой, спросил мальчик.
— Точно. Строитель.— Славка отвечал очень серьезно.
— А вы мне еще что-нибудь построите? Вокзал?
— Построю. В другой раз.
Мальчуган начал заводить в гараж свой грузовичок. Рычал, гудел, создавал «звуковое оформление». Славка смотрел на неге, и почему-то грустная улыбка блуждала на его губах.
— Как ты... умеешь с ним! — сказала я.
— Что особенного? — Славка все смотрел на мальчика.— У меня свой такой же...— и поправился почему-то: — Такого же возраста.
Я знала, что у Славки есть сын. Но думала, что он живет с матерью. Спросить же было неловко.
— Он со мной живет.— Славка будто понял, что мне хочется это знать.— Мама моя за ним смотрит.
— Ты... познакомишь меня с ним? — Я погладила Славку по рукаву.
Он перехватил мою руку, стянул с нее варежку и сжал мои пальцы. Все так же глядя на мальчика, спросил, в свою очередь:
— А ты... хотела бы?
— Да.
— Познакомлю. Потом, когда поправишься.
Я подумала, что он мог бы привести своего сына сюда, в этот скверик. И построить ему гараж. А я бы сидела и любовалась ими.
Легко сказать — любовалась! Как бы мы еще с ним поладили! Мне никогда не приходилось возиться с малышами. Что у него спрашивать? Как разговаривать? Я ни за что не сумею держаться с ребенком вот так, как Славка с этим мальчуганом.
— Не надо ничего загадывать, Рута.— Славка крепче сжал мои пальцы.— Сначала сами кое в чем разберемся...— Он помолчал и прибавил невесело: — А нам и поговорить-то негде...
— Какая муха ее укусила? — Я имела в виду Расму, и Славка понял это.
— Сердится,— просто сказал он.
— Почему?
— Потому что я прихожу к тебе.
У меня сжалось сердце, и я потянула пальцы из Славкиной ладони. Он не пустил.
— Да нет же. Ничего не было. Никогда. И не могло быть.
— Откуда же ты знаешь, что она...
— Знаю. Был такой разговор. Давно. В прошлом году.
— И до сих пор...
— Не знаю. Жалко мне ее. Трудная она. И с ней тоже трудно.
— Вова! — закричала женщина из окна соседнего дома.— Пора домой!
Вова не без сожаления оставил свой гараж, подошел к Славке.
— Вы завтра придете сюда?
— Постараюсь.
— Тогда я возьму еще одну лопатку. Будем строить вместе.
— Ладно.
Мальчик вприпрыжку побежал к подъезду. Славка проводил его откровенно завистливым взглядом.
— И нам пора. Ты, наверно, озябла?
Уходить не хотелось, но нога в гипсе в самом деле застыла. Славка обнял меня, почти донес до комнаты.
Расма по-прежнему лежала на постели. Даже и речи быть не могло, чтоб нам немножко поговорить в ее присутствии.

Журнал Юность 05 май 1963 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Если ты назвался смелым, окончание | Добавил: Zagunda (28.04.2012)
Просмотров: 1130 | Рейтинг: 0.0/0