Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Если ты назвался смелым, окончание

Свадьба Ганнули и Тадеуша

Внешне ничего не изменилось. Как всегда, присматривал Славка за моей работой. В обеденный перерыв наши хохотали, дурачились. А мне мерещилось: от меня отворачиваются, знают, что я испугалась Антанаса. Осуждают меня за это.
Ждала, Славка спросит еще раз: «Ты не передумала?»
Отвечу беззаботно: «Как можно? Прошлый раз ты не позвал меня, я думала, неудобно»...
Но Славка ни о чем не спрашивал. После работы сразу же уходил с Тадеушем: они взяли на вечера «халтурку» — дом кому-то строили.
В субботу я не выдержала, спросила:
— Что ты делаешь завтра?
— На завтра — куча дел,— с преувеличенно озабоченным видом ответил Славка.— В баню пойду — раз, второе — с Тадеушем кое-что им в хозяйство обещался посмотреть. Матери помочь...
Нет, не в том дело, что так уж занят Славка. Просто не хочет со мной встречаться. Вот так, разом, взял все и оборвал. Без лишних слов.
Дома вечером оказалась одна Ганнуля. Сейчас я все ей расскажу.
Но Ганнуля сама хотела со мной посоветоваться. Что лучше повесить на окна — пестрые гардины или тюль? Что лучше — тахта или кровать? Тадеуш хочет тахту. А для кровати все давно приготовлено. Она извлекла из чемодана кружевной, собственной вязки подзор, такие же занавески на спинки кровати.
Я похвалила. Сейчас я похвалила бы что угодно. Но как ты начнешь ей, счастливой и озабоченной, рассказывать про свои горести?
Прошла еще неделя. Вот и снова суббота — день свадьбы Ганнули и Тадеуша.
Свадьба у нас в красном уголке. Убрали его, как под Новый год, флажками и хвоей. Со всего общежития стащили столы и стулья. Целых два вечера жарили и парили на кухне.
И вот все мы толпой стоим в вестибюле. Сейчас приедут из загса молодые. С ними поехали Славка и Юзя.
Петька с новеньким баяном в руках стоит наготове. Играть он не умеет. С грехом пополам вызубрил «туш». Вот таким образом и будет «приветствовать» молодых.
Тетя Мица держит поднос с бутылкой шампанского и двумя высокими бокалами.
— Едут, едут! — закричали у входа.
Двери распахнулись настежь. Петька, страшно фальшивя, грянул туш. Появились молодые. Сияет красотой Ганнуля. Я никогда не думала, что она может быть такой красивой. Белое платье. Белая прозрачная фата на голове. Букет белых цветов в руках. На груди — веточка белой сирени. Тадеуш весь в черном. «Как артист!» — шепнул кто-то за моей спиной. Славка держит под руку Тадеуша, Юзя — Ганнулю.
Хлопнула пробка. Шампанское полилось струей.
Молодых заставили выпить шампанского, хотя Петька и орал, что это детская затея. Потом их заставили поцеловаться. Бокалы тут же швырнули на пол, разбили — на счастье.
Потом все перепуталось. Беспорядочной толпой вес двинулись в красный уголок. Петька, все так же сбиваясь и перевирая мотив, пытался играть туш. Молодых затолкали в самый дальний угол, куда и подступиться-то трудно.
По регламенту первым должен поздравлять Петька. Но у него руки заняты баяном. Неловкую паузу заполнил начальник нашего участка Иван Алексеевич.
— Поздравляю,— торжественно обратился он к молодым.— От имени администрации, партийной, комсомольской и профсоюзной организаций (ох, как длинно и как официально!) примите в подарок,— и на блюдечке вручил ключ от квартиры, украшенный огромным белым бантом.
Все начали кричать «ура!». Блюдечко тоже полетело на пол, и осколки Петька растоптал.
— И еще примите в подарок...— Иван Алексеевич оглянулся.
Снова подвел «регламент» — в суматохе забыли принести подарок. Ребята, что были поближе к дверям, ринулись в вестибюль, вволокли разобранный на части шифоньер.
Иван Алексеевич начал жать руки молодым. Ганнуля расплакалась, и он поцеловал ее в фату.
Петька тем временем успел избавиться от баяна, появился с настольным зеркалом в руках. Нес его прямо перед собой, как икону. Наставил стекло на Ганнулю:
— Вот. Смотритесь чаще. И чтоб мне всегда были красивыми!
Потом с грохотом волокли столы, стулья. С барабанным боем проплыло над головами корыто. За ним — бак для кипячения белья. Стиральная доска. Швабра — красный бант на палке.
— Всё! — радостно сказал Петька. — Живите на здоровье!
Гости тем временем выстроились в очередь, и начались «персональные» поздравления и вручение подарков. Парни дарили исключительно бутылки вина. Девчата — хозяйственную утварь помельче. Я, по совету Тони, купила духи «Красная Москва».
К концу «поздравительной процедуры» Тадеуша было буквально не видно из-за целой батареи бутылок.
— Перепьются и передерутся! — мрачно предсказал Лаймон.
Я подумала, что, наверно, он прав.
Добрых десять минут усаживались за столы. Я оказалась между какими-то незнакомыми парнями, наверно, родственниками Ганнули и Тадеуша. Один из соседей налил в мою рюмку вина.
— Нет! — сказала я.
— Не выламывайся! Будто в первый раз! — сказал парень, сидевший слева.
— Страсть этого не любим,— поддержал правый.— Как это на свадьбе да не выпить?
Тут как раз все начали кричать «Горько!». Тадеуш поцеловал Ганнулю. Парни подтолкнули меня:
— Пей!
Выпила. Раскашлялась. Слезы из глаз потекли. Вот гадость-то!
— Ничего! — подбодрили меня соседи.— Первая всегда идет колом. Ну-ка по второй!
У меня и от первой голова закружилась. Ведь вино я пила первый раз в жизни. Впрочем, настроение улучшилось, стало просто и весело.
— Вот и хорошо! — порадовались парни, когда я лихо выпила вторую рюмку.— А то сидела...— И левый показал, как я сидела, пригорюнившись.
За столом стало шумно, беспорядочно. Кто-то провозглашал тосты. Раз тост, надо пить. И я пила. Перед глазами давно уже все кружилось и плыло куда-то в сторону.
И вдруг я отчетливо увидела Славку. Он стоял за спинами гостей. Одной рукой держал за горлышко бутылку, второй — выколачивал из нее пробку. После второго удара пробка вылетела. Таким же способом он открыл еще несколько бутылок. Потом обошел вокруг столов и направился к балкону.
Я встала и пошла за ним. Он стоял спиной ко мне, обеими руками вцепился в перила балкона. Большой его силуэт четко рисовался на фоне угасающего красноватого заката.
Я подбежала и уткнулась Славке в плечо. Он вздрогнул.
— Ты? — с радостью и нежностью вздохнул он о самое мое ухо.
Я ждала — сейчас обнимет. И кончатся все мои муки. Но он не обнял. Отстранил, спросил недобрым голосом:
— Ну, что тебе?
— Слава... Славка...— Я опять хотела уткнуться в него лицом.
Он обнял меня. Грубо схватил и сжал так, что, кажется, кости у меня затрещали. И поцеловал — раз, другой, третий, даже зубы его стукнулись о мои зубы. Мне стало жутко. Такого Славку, с этими грубыми движениями, со стиснутыми зубами, такого я не знала.
Так же резко, как и обнял. Славка оттолкнул меня. Вцепился опять в перила балкона. Я погладила его по плечу.
— Уходи! — хриплым шепотом сказал он. Я не шелохнулась.
— Ну, кому сказано: уходи!
— Не надо... Я люблю тебя... — Наверно, слезы звучали в моем голосе.
— Вот оно что! — Славка рывком повернулся, и глаза его яростно блеснули в полумраке.— Ну, и что с того? Может, гулять со мной хочешь?
Какой-то особенный, какой-то грязный смысл вложил он в слово «гулять».
Мне стало вдруг жутко. Невольно сделала шаг назад. А он продолжал, все так же зло блестя глазами:
— С нашим удовольствием, как говорится. Девка молодая, красивая. Сама вроде набиваешься. Я не против: давай будем гулять. Пока не надоест.— И так посмотрел, что в один миг голова моя перестала кружиться и холод охватил меня всю.
А Славкины глаза будто гипнотизировали. Потом он засмеялся — ух, какой злой был этот смех! Шагнул ко мне, схватил за плечи:
— Ну, хочешь со мной гулять? Только знай заранее: никогда на тебе не женюсь. Землю буду есть, а не женюсь. Ясно?
Куда уж яснее! Я отступила к дверям.
— Сдрейфила? — язвительно спросил Славка — Ишь ты, любит она, скажи на милость! — И он крупными шагами обошел меня, будто это была не я, а стол или стул. Рванул дверь...
Спокойная, дружная песня вырвалась на балкон. «Как они могут петь в такую минуту?» — подумала я.
Дверь захлопнулась, зазвенели в ней стекла. Я осталась одна.
Вот как ты кончилась, моя любовь! Вот чем ты кончилась!
Перебирала в памяти Славкины слова и ужасалась их смыслу. И это тот самый Славка, который полгорода обегал, чтоб принести мне мимозу. Тот Славка, что грел мои озябшие руки в своих теплых ладонях! Застегивал на мне стеганку!
Как же это? Почему? За что?
Снова раскрылась дверь. Теперь не песня, а один баян слышен. Вальс. Дверь закрылась. За спиной я слышала чье-то дыхание. Ждала: сейчас Славка подойдет, скажет тихо, с придыханием, как только он один и умеет:
— Прости, Рута, маленькая...
Но это был вовсе не Славка, а Лаймон.
— Рута? — изумился он. — Я думал, ты ушла. Господи, совсем раздетая. С ума сошла! — Он сбросил пиджак, накинул его мне на плечи. Теплый, согретый его телом пиджак.
— Устала? — мягко спросил он. — Ты много пила... А там шум, жарища. Знаешь, давай удерем, пройдемся, а?
Единственное, чего мне хотелось, — уйти, никого не видеть. Главное, не видеть Славку. И я согласилась:
— Пойдем.
В красный уголок вошли вместе. Пиджак Лаймона по-прежнему был на моих плечах. Столы оказались сдвинутыми в сторону, и все танцевали. И Славка танцевал. С Расмой. Она сегодня как-то удивительно причесалась. Волосы крупными волнами падали на плечи. И каждый волосок блестел, Славка ловко вел ее в толпе.
Расма смотрела на него влюбленными, добрыми и потому странными глазами.
Она увидела меня — мы встретились с нею взглядами. И она нарочно, конечно же, нарочно, прислонилась виском к Славкиному плечу.
Они, танцуя, повернулись.
Теперь увидел меня и Славка. Прищурился, тряхнул волосами. Какие красивые, какие серебряные они были!
Мы с Лаймоном оделись, вышли. Ночь стояла морозная, тихая. Льдинки похрустывали под ногами. Лаймон ничего не говорил. И я была ему благодарна за это.
— Пойдем завтра на концерт? — после долгого молчания спросил Лаймон.— Ты любишь серьезную музыку? Московский пианист играет.— И он назвал имя.— Пойдем?
Я не ответила, и Лаймон промолчал тоже.
Долго бродили по пустынным, непривычно тихим улицам. Вышли к новому вокзалу. Отделенный от нас просторной, совсем пустой площадью, он мягко светился в ночи. Светился, словно большой драгоценный камень. Есть такие камни — я не помню, как они называются,— которые сами собой светятся изнутри. Новый вокзал казался мне по вечерам похожим на такой камень.
Очень не люблю мертвенный свет люминесцентных ламп. Не тут, на вокзале, наверно, он и создавал это, словно идущее откуда-то из глубины, таинственное свечение. В поздний этот час лишние лампы были погашены. Неяркий свет был то красноватым, то голубым — от белого мрамора стен,— то желтоватым. Если чуточку изменить положение, шагнуть в сторону — в эту мягкую, приглушенную гамму вливались еще золотисто-оранжевый, зеленовато-голубой цвета.
Мы долго любовались ночным вокзалом.
— Вот что способны сделать человеческие руки! — шепнул Лаймон.
— Да.— Я тоже отвечала шепотом. Мы словно боялись, что голоса наши разрушат волшебное свечение огромного здания.— А ты говоришь, плохо быть строителем!
— Я так не говорю,— поправил меня Лаймон.— Я говорю, что для девушки — это трудно.
— А для тебя?
— Я? Я мечтал о другом. Сделать проект вот такого здания...
И Лаймон вдруг начал рассказывать о себе. Так я узнала, что он живет один в большой квартире.
Его отец и мать — моряки. Отец — капитан дальнего плавания, а мать — радистка на этом же судне. Раньше Лаймон жил с бабушкой. В прошлом году она умерла, и теперь Лаймон совсем один.
— Иногда так не хочется идти домой,— невесело закончил Лаймон.
Я подумала, что теперь я тоже буду очень одинока. С сегодняшнего дня не будет больше в нашей комнате Ганнули. Все понимающей, доброй, хозяйственной Ганнули. Никто не одернет Расму, когда она будет придираться ко мне.
Лаймон все говорил, говорил. Мне представлялась пустая, гулкая, почему-то обязательно с высокими лепными потолками квартира. И становилось жалко Лаймона.
Ночь стояла звездная, лунная. Наши шаги гулко отдавались в пустых коридорах улиц.
— Ты когда-нибудь бродила вот так по городу, ночью?
— Нет.
— А я брожу. Один.
— Одному — нехорошо.
— Ну так будем бродить вместе? — И Лаймон, наклонившись, заглянул мне в глаза.
— Не знаю.— Я не могла ничего обещать ему, но и оттолкнуть его тоже не могла. Все-таки это хорошо, что сегодня я не одна.
Было три часа ночи, когда мы подошли к общежитию. В красном уголке еще гремела радиола. Мимо открытой двери мелькнули танцующие Ганнуля и Славка.
Ему хорошо. Ему хоть бы что! Не мне первой, наверно, он сказал гадость.
— Пойдем, потанцуем? — спросил Лаймон.
— Нет. Спать пойду.
В комнате никого не было. Днем, в суматохе приготовлений, я не заметила, как она изменилась, наша комната.
Кровать Ганнули была покрыта не белым пикейным одеялом, а темно-зеленым суконным — казенным. Исчезла со стены рамка с массой смешных фотографий — «выставка», как мы насмешливо ее называли. На месте «выставки» осталось на стене темное прямоугольное пятно. Исчезли наивные салфеточки с собачками, кошечками и целующимися голубками — вышивки Ганнули. Даже скатерти на столе нет — холодно блестит клеенка.
Пусто. Грустно. И музыка доносится снизу тоже грустная.

Журнал Юность 05 май 1963 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Если ты назвался смелым, окончание | Добавил: Zagunda (28.04.2012)
Просмотров: 933 | Рейтинг: 2.0/1