Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Если ты назвался смелым, окончание

Мой день рождения

Хорошо было просыпаться в детстве в свой день рождения. На спинке стула возле дивана висит новое платье: мама всегда дарила мне в этот день новое платье. На стуле подарок от папы. Тебя весь день только и делают, что поздравляют. Не успеешь открыть глаза — уже поздравляют.
Я забыла, что детство кончилось. Лежу с закрытыми глазами и жду: сейчас кто-нибудь скажет: «Поздравляю, Рута, с днем рождения!»
Но поздравлять некому. Не три, а целых десять Дней сижу я дома. Стоит немножко походить, и нога начинает болеть,
Надоело лежать.
Из бригады иногда прибегает Ганнуля. У них там «холодная война» с монтажниками, которые волынят с устройством водопровода и канализации.
Вчера Ганнуля рассказала, как монтажники едва не «объегорили» Славку. Подсунули ему такой график, из-за которого потом вся бригада могла простоять. Если бы не Петька, Славка и подписал бы этот график. Но неожиданно для всех и главным образом для бригадира монтажников вмешался Петька. Поднял крик, изругал бригадира монтажников, а заодно и Славку. Вызвал Ивана Алексеевича. Тот во всем разобрался и при всех поблагодарил Петьку.
— Знаешь,— смеялась Ганнуля, рассказывая,— мы думали, ну, опять начнет зазнаваться. А он ни слова не сказал, взял топор и полез на крышу.
Я слушаю рассказы Ганнули и страшно, невыносимо тоскую по бригаде. Никогда не думала, что можно так тосковать!
Вот ведь Лаймон — тот и не вспоминает о наших. Перешел в свой «гор... гипро... строй» и хоть бы раз о ком-нибудь из них слово сказал!
А я больше не могу. Сегодня пойду к врачу. Потребую, чтоб выписал на работу.
Будет трудно. Стоит жара. С самого утра небо белесое, выгоревшее от беспощадного солнца. Солнцем залита и вся наша комната. Но тут я могу спустить шторы или пойти и выкупаться под душем. А что можно сделать на стройке?
Мне уже сейчас жарко. Сажусь на подоконник, смотрю вниз, на сквер. Там цветет сирень. От жары грозди ее вяло повисли и пахнут особенно сильно.
Между кустами иногда вижу возле скамейки Антанаса. Ходит и ходит. Мне кажется, он стал лучше ходить. Или это потому, что одет полегче — в сандалиях, в длинных сатиновых брюках. В коротеньких штанишках я его никогда не видела, наверно, очень уж страшны его тоненькие, слабые ножки. Мне хочется спуститься вниз и заговорить с Антанасом. Но я не разрешаю себе этого. Зачем? Теперь уж совсем незачем.
Как-то я спросила у Ганнули о Славке. Она отвела глаза и перебила меня, слишком горячо стала рассказывать об успехах Тадеуша в вечерней школе. Наверно, она что-то знает. Раз уклонилась от разговора, значит... значит, ничего хорошего ждать не приходится.
Лаймон по десять раз за вечер говорит мне «люблю». Слово это перестало для меня звучать, стало обыденным. Все равно как Скайдрите бы сказала: «Люблю сливочное мороженое». А Славка никогда, ни разу, даже в самые лучшие наши с ним минуты, не сказал мне этого слова. Никогда он меня и не любил. И не надо сквозь листву стараться увидеть Антанаса. Не надо ничего вспоминать.
Вот схожу к врачу и отправлюсь к нашим на дачу. Тоня накроет стол под кустами сирени. И начнется мой день рождения. Наверно, к моему приезду Тоня испечет пирог. А папа воткнет в него целых девятнадцать свечек.
...Все так и было. И ужин в саду, и пирог, и свечки.
— Подарок за нами,— виновато сказал лапа — С получки, хорошо?
Папе, наверно, было очень неловко и больно, когда вдруг нагрянул Лаймон и с торжествующим видом вручил мне полиэтиленовый плащ. Именно такой, как мне хотелось: серый, с перламутровым отливом. Как тут было не растрогаться?!
Потом мы с Лаймоном ушли к морю. Сели на скамейку, на самом гребне дюн.
Солнце опускалось в море. Огромное, красное. Море совсем спокойно, и красная дорожка от солнца почти не колеблется. Вдоль берега движется яхта под парусом. Парус весь розовый от закатных лучей. Тихо. Спокойно. И грустно.
У нас в бригаде заведено дни рождения праздновать вместе. Когда приближается чье-то рождение, Тадеуш с таинственным видом собирает деньги на подарок, на праздничный ужин. «Рожденник» или «рожденница» делают вид, что ничего не замечают. И фальшиво изумляются, когда их поздравляют.
О моем дне рождения забыли. Стоило на несколько дней исчезнуть — и забыли. Единственный человек, кто вспомнил, кто со мною в этот вечер,— Лаймон. Но и он недолго пробудет: завтра рано утром ему надо ехать на изыскания на несколько дней.
Словно угадав мои мысли, Лаймон сказал:
— Как буду скучать без тебя, Рута! — Взял, погладил мою руку.— Я все время без тебя скучаю. Очень плохо одному... Пустая квартира. Ни звука ниоткуда...
Мне представляется эта огромная квартира — высокие холодные лепные потолки. Никогда я там не была, но пустота этой квартиры меня уже теперь гнетет. Мне хочется как-то подбодрить Лаймона, и я глажу его по рукаву. Лаймон накрывает мои пальцы своими. Сидим и молчим.
Последний пылающий краешек солнца нырнул в море. Только высокая, далекая, узенькая грядка облаков еще рдеет в небе. Медленно, незаметно гаснет и она. Ни день, ни ночь. Все стало смутным, неотчетливым. То вспыхнет, то снова исчезнет тревожный огонь маяка.
— Как было бы хорошо,— шепчет Лаймон,— уехать сейчас вместе... Правда? — И он чуточку сжал мои пальцы, заглянул мне в глаза.
В смутном серебристом свете лицо его кажется белым-белым. Только глаза совсем черные, ярко блестят. Прядка светлых волос упала на лоб, и он отбросил ее нетерпеливым движением головы.
— Ни ты, ни я,— все так же шепотом продолжал Лаймон,— никогда бы больше не были одни. Хорошо, правда?
Не вдумываясь в смысл его слов, будто загипнотизированная тишиной, бледным свечением то ли неба, то ли моря, я согласно киваю.
— Давай уедем? — Лаймон до боли сжал мои пальцы.— И будем всегда вместе. Рута!
Я молчу. Я не знаю, что ему сказать. Мне не хочется говорить.
— Всегда вместе, какое счастье! — горячо, громко говорит Лаймон.— Чтоб всегда было вот так, как сейчас. Так тихо.
Тихо? Да, тихо. И у меня на душе тоже тихо. Может быть, это и есть счастье? Может быть, и не надо, чтоб казалось: раскинь руки — и полетишь, как птица?

Вот Тоня и папа. Что же у «их главное? В чем их счастье? Не такая ли вот тишина? Разве похоже, что папа мой способен раскинуть руки и мысленно полететь от счастья? Мой спокойный, всегда чуточку иронически настроенный папа? Или Тоня. Ведь она такая еще молодая. А вот спокойна. Нужны ли ей «полеты»? Или тоже главное для нее — тишина?
— Рута, Рута!— Лаймон поднял мои руки к своему лицу, потерся о них щекой, разжал и поцеловал ладони.
Мне стало щекотно, и я тихонько засмеялась. Он поднял голову, прерывающимся голосом сказал:
— Вместе... Всегда вместе... Рута. Пусть никогда... никогда не кончается этот вечер...
Пусть. Только почему же вдруг все стало таким смутным, неотчетливым?

Журнал Юность 05 май 1963 г.

Обработка статьи - промышленный портал Мурманской области

Категория: Если ты назвался смелым, окончание | Добавил: Zagunda (28.04.2012)
Просмотров: 837 | Рейтинг: 0.0/0